Written by: Posted on: 13.08.2014

Генрих фон клейст. избранное. драмы. новеллы. статьи

У нас вы можете скачать книгу генрих фон клейст. избранное. драмы. новеллы. статьи в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Эдгар По, литературный критик, поэт и прозаик, и традиции символизма. Размышления о жизни, прижизненной славе и посмертной репутации Вашингтона Ирвинга, патриарха американской словесности. Позиции повествователей и автора. Феномен искусства в немецкой романтической прозе. Средневековая модель и ее разрушение. Золотой горшок и другие истории. Драма одиночества в мире без трансцендентной опоры. Пространство и время исповедального слова.

Материалы международной конференции Санкт-Петербург, мая г. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима. Пропущенные практические занятия должны быть отработаны в письменном виде ответы на поставленные вопросы и сданы до начала контрольной недели. FAQ Обратная связь Вопросы и предложения. Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права?

Новосибирский государственный педагогический университет. Зарубежная литература 19 в. Колотова Учебные материалы Первая половина го в. Вернее, именно в это время он от узкого прусского патриотизма переходит к более широкому чувству — к патриотизму немецкому, который заставляет его не только возненавидеть Наполеона, но и занять весьма критическую позицию по отношению к правящим кругам Пруссии и других старых прогнивших немецких государств, падающих одно за другим под ударами победоносных полков Наполеона.

Как воен-ный человек Клейст понимал, что поражение Пруссии при Иене через год после поражения Австрии и России при Аустерлице решает судьбу Германии, делает ее провинцией новой империи, созидаемой под орлами Бонапарта.

Уже тогда, после поражения при Иене, как реакция на позор и падение официальной Пруссии, в немецких землях началось антифранцузское патриотическое движение. Клейст со временем примет в нем самое ревностное участие.

Но пока что, еще ничего не зная о нем, Клейст с двумя друзьями отправляется пешком из Кенигсберга в Берлин. Французские военные власти заподозрили Клейста и его товарищей в том, что они — члены антифранцузской тайной организации, и Клейсту угрожал расстрел или каторга.

С большим трудом Клейста удалось вырвать из рук французской военной администрации. Годы после освобождения из французской тюрьмы — заполнены литературной деятельностью и борьбой против иностранных оккупантов. Клейст сблизился с одной из крайних правых группировок антифранцузского движения, возглавленной публицистом и законоведом Адамом Мюллером, резко и пристрастно выступавшим не только против французов, но и особенно против реформ министра Штейна, добившегося ликвидации крепостного права в Пруссии.

В году вспыхнула новая австро-французская война, завершившаяся в июле разгромом австрийских армий в битве при Ваграме. Эта победа французов была куплена дорогой ценой.

Австрийцы на этот раз боролись отчаянно и героически; несколько раз, казалось, они добивались в ходе сражения перелома в свою пользу. Европа, стонавшая под игом Бонапарта от Гибралтара до Варшавы, ждала от Австрии в ту кампанию многого.

Ему казалось, что здесь, на полях Ваграма и у кровавых дунайских переправ, где полегли десятки тысяч отборных французских и австрийских солдат, начнется поворот во всемирной истории.

Но этого не произошло. Вместе с поражением австрийцев при Ваграме потерпело поражение и общеевропейское антинаполеоновское подполье.

Наполеон усилил террор, направленный против освободительного движения. Десятки немецких патриотов погибли от пуль французских карателей, тысячи томились по тюрьмам или вынуждены были эмигрировать. Ваграмскую катастрофу Клейст воспринял как новое тяжкое горе. Дело освобождения Германии от чужеземцев, в котором он участвовал как публицист, но в котором жаждал участвовать с оружием в руках, терпело неудачу за неудачей.

Не видно было сил в стране, которые поддержали бы смелые попытки подпольщиков, а обратиться за поддержкой к народу именно он был самой надежной опорой в борьбе против французов Клейсту мешала сословная узость его мировоззрения, каким бы широким оно ни было для тех времен. Мечта о героическом подвиге во имя воссоединения родины, разорванной и порабощенной, рухнула, как рухнула и надежда на литературный успех: Все более углублялось душевное расстройство писателя, обостренное и личными обстоятельствами.

Росло мучительное недовольство собой: Где здесь мечтать о цельности и героизме! В ноябре года пришла развязка трагедии. Последние три года жизни Клейста были наполнены лихорадочной работой, тревогами, разочарованиями. Лишь немногие из произведений Клейста были изданы при его жизни. Известность пришла к нему после смерти; первым издателем собрания сочинений Клейста был Л.

Вместе с тем Клейст, отрицавший демократическую утопию Руссо, принимал многое в его критике общественных отношений возникавшего буржуазного общества. Катастрофа, в которой разрушался старый феодальный мир, воспринималась Клейстом и многими другими романтиками как выражение неумолимой силы рока, несущего обществу и отдельным индивидуумам муки и гибель. В идею рока они вкладывали идею возмездия — искаженное представление о закономерностях, сказывающихся в истории общества и в жизни отдельного человека.

Клейст и себя считал жертвой рока. В основу замысла положена полулегендарная история Роберта Гискара — короля сицилийских норманнов, ведшего упорную и неудачную борьбу с Византией. В ткань истории вплетены мотивы, придуманные самим Клейстом.

Гискар — могучий и отважный воин, отмеченный печатью рока. Он значителен в своем титаническом одиночестве и бессилен перед судьбой, которая путает все его замыслы. В пьесе Клейста чувствуется попытка создать романтическую трагедию на основе опыта античных трагиков прежде всего Эсхила и традиции Шекспира. Однако обе традиции были восприняты Клейстом односторонне, узко.

Для него Шекспир — создатель одиноких трагических образов, возвышающихся над реальностью, далеких от обычных человеческих чувств. Такое истолкование Шекспира противостояло творческому использованию шекспировской традиции, которая проявилась в драматургии молодого Гете. Образ рокового героя далек и от драматургии Шиллера с ее героями, борющимися за высокие гуманистические идеалы. Нельзя отказать этой драме в героическом пафосе, в дикой силе образов. Однако в трагедии в изображение отношения Пентесилеи к Ахиллу врывается привкус патологического, неестественного.

Пентесилея и любит и ненавидит Ахилла, в чувстве ее проступают черты садизма. Убив Ахилла, Пентесилея терзает его тело вместе с охотничьими псами, которых она натравила на героя, а затем в порыве темного исступления убивает себя. Гете, с интересом следивший за развитием Клейста, но чуждый его эстетическим устремлениям, в целом занимал в отношении Клейста критическую позицию. Эта пьеса создает мрачную картину немецкого средневековья, выразительно обрисовывающую эпоху и характеры, порожденные ею.

Несмотря на специфику драмы, построенной на истории вековой вражды двух ветвей дома Шроффенштейн, оспаривающих друг у друга наследство, несмотря на явную страсть поэта к кровавым и отталкивающим подробностям, нельзя пройти мимо образов Оттокара и Агнессы, влюбленных, мечтающих, чтобы вражда, разделившая их семьи, наконец закончилась и позволила бы им соединиться. Жертвы рока, обрушившегося на них со слепой силой, они противопоставлены суровой толпе других персонажей драмы.

Над их телами происходит угрюмое примирение. Клейст смело смешал в комедии высокое с низким, смешное с трагическим. Любящая Алкмена, чья страсть изображена с подкупающей силой, относится к числу лучших образов, созданных Клейстом; вместе с тем холопство Амфитриона дает повод для веселого смеха, для сатиры на самодовольного мещанина, пресмыкающегося перед господами. Но за комическим строем пьесы чувствуется мечта о свободной личности, мечта о таких условиях общественной жизни, которые не уродовали бы и не унижали человека.

И эта пьеса Клейста не понравилась Гете. Неверно было бы в этой комедии видеть только консервативную критику голландских бюргерских порядков, не менее порочных, чем порядки юнкерские, или насмешку над жалким выскочкой, пресмыкающимся перед своими знатными господами. Клейст показал себя в этой комедии знатоком народного быта.

Жизнь, интересы, кругозор немецкого крестьянства, характеры немецкой деревни и провинциального немецкого судейского сословия переданы в комедии с явной сатирической тенденцией. Примечательны и образы крестьян — особенно фигуры Фейта Тюмпеля и его сына Рупрехта. В них нет идеализации патриархальной немецкой деревни, что было свойственно многим другим немецким романтикам.

Смешон, но и отвратителен деревенский судья Адам. Жалкий старый волокита с разбитой физиономией и без парика — таким предстает он перед зрителем после неудачного покушения на честь деревенской красавицы Евы. Новыми для немецкой драматургии средствами были обрисованы и сама Ева, и ее возлюбленный — Рупрехт, и ее мать — госпожа Рулль.

Он выглядит жалким и подлым рядом с прямыми крестьянскими характерами, изображенными не без доброго юмора, которому больше не суждено было появиться в произведениях Клейста.

Это типы немецкой действительности, порожденные новыми отношениями, исподволь развивающимися в феодальной Германии, типы Германии бюргерской и крестьянской. В обеих комедиях есть народное начало, выражающееся в здоровом смехе Клейста над пороками и уродствами, которые существуют и при господстве юнкеров, и при хозяйничании бюргеров.

Это был единственный случай, когда при жизни Клейста его пьеса увидела свет рампы. Следуя своему вкусу, Готе многое изменил в пьесе Клейста, приспособил ее к своему режиссерскому плану. Однако, осуществляя спектакль в духе требований Гете, нельзя было воспроизвести специфику Клейста-комедиографа.

Будучи приспособлена ко вкусам Гете, комедия теряла слишком многое из того нового и смелого, что внес в нее своеобразный талант Клейста. Эти сложные отношения двух больших художников выражали, конечно, нечто большее, чем несходство взглядов на трактовку античных сюжетов или на характер комедийного спектакля.

Новый период в развитии писателя наступил после иенского разгрома. Теперь в Клейсте боролся художник, которого тянуло к более глубокому осмыслению современности и прошлого Германии, и фанатик, мечтавший о кровавой расправе с французами. Он сблизился с так называемыми берлинскими романтиками, возглавленными в году Арнимом и Брентано, переехавшими в Берлин из Гейдельберга. Мюллер, один из наиболее националистически настроенных романтиков. В повести чувствуется эпическая традиция немецкого языка, стиль поздних немецких хроник, с которыми Клейст знакомился, обдумывая свое произведение.

Простой человек, лошадиный барышник, Кольхаас становится народным мстителем, наводящим страх на притеснителей. Суровая, но глубоко человечная мораль Кольхааса основана на чувстве справедливости, и хотя Клейст заставляет героя смириться, образ Кольхааса — мужественного немца XVI столетия — отчасти напоминает характеры современников Крестьянской войны года, сродни им.

Повесть иногда приобретает тон гневного обличения феодального строя, прославляет нравственное величие Кольхааса. Монолитны образы простых людей в повести Клейста — и сам Кольхаас, внушающий страх рыцарскому сброду, и его преданный помощник, батрак Херзе, и его верная жена Лисбет.

Запоминаются сцены битв, выигранных Кольхаасом, сцена народного возмущения, в котором сказалась любовь народа к Кольхаасу и ненависть к помещикам-юнкерам. Мелки и незначительны юнкеры, принцы, графы рядом с Кольхаасом и его друзьями. Даже когда, сдавшись в плен, Кольхаас на жалкой соломе кормит больного ребенка, а дамы и рыцари не без страха смотрят на это зрелище, он сильнее и выше их, омерзительных в своем боязливом любопытстве.

Однако Кольхаас добровольно идет на казнь, считая ее возмездием за свою смелую попытку восстановить на свой плебейский манер справедливость, попранную немецкими помещиками.

В финальных сценах этого произведения звучат ноты трагического фатализма, знакомые по ранним произведениям Клейста. Борьба Кольхааса героична, естественна в своих побуждениях, человечна, но она неприемлема для автора и осуждена на поражение якобы по воле рока.

Скупой и точный стиль повести богат замечательными реалистическими деталями, рисующими и облик действующих лиц, и характер их поведения. Клейст подмечает, как живодер, причесываясь оловянным гребнем, пересчитывает в то же время деньги. Он показывает Лютера в поздний час за его пультом, среди книг и рукописен.

Образ Кольхааса, как и образ пьяного и наглого юнкера Тронка, виновника бед Кольхааса, складывается из множества черт, умело размещенных в повествовании. Клейст ведет свой рассказ по-новаторски. Наряду со стилем хроники, с эпизодами, в которых сжато и скупо рассказано о душевных состояниях его героев, он вводит и такие бытовые сценки, которых не было до него в прозе немецких романтиков.

Реалистическая точность письма Клейста, его динамизм были новыми для немецкой прозы. Однако не надо забывать и о традиционных романтических сторонах повести. Они сказались и в образе таинственной цыганки, тайну которой Кольхаас унес с собой в могилу, и в похвале патриархальной верности Кольхааса, соблюдающего почтение к немецким князьям, и во многих особенностях стиля прозы Клейста. Романтический характер поэтики Клейста сильнее проявляется в других его новеллах.

В центре этих новелл — неожиданное событие, резко меняющее всю жизнь человека, невероятное стечение обстоятельств, служащее выражением той же идеи рока, которая так характерна для Клейста в целом.

Землетрясение в Чили спасает приговоренных к смертной казни влюбленных Херонимо и Хосефу. Но уже через день они становятся жертвами фанатизма, вновь пробудившегося в толпе, как только прошел первый пароксизм ужаса, вызванного землетрясением. В других новеллах слепой случай, безумный и нелепый рок врывается в человеческую жизнь, чтобы изменить ее или разрушить.

Идея рока, представленная в трагедиях Клейста, сохраняется в новелле. Клейст настойчиво подтверждает свой взгляд на жизнь как на цепь случайностей, в которых сказывается непобедимый рок. Замечателен напряженный психологизм его новелл. Кульминация достигается в них не только стремительным развитием действия, но и нарастанием все более драматических переживаний, все более мучительных и сложных настроений героев.

Люди Клейста живут в мире, полном опасностей и тревог. Это накладывает свой отпечаток на их беспокойное, тревожное сознание, мастерски изображенное автором. Дыхание социальных катастроф — войны, революции — чувствуется в лучших новеллах Клейста. Оно обостряет эмоции персонажей его новелл, делая их участниками больших событий, в ураган которых вовлечены их судьбы. Трагическое начало, очень ощутимое в новеллах Клейста, связывает их воедино с его драматургией.

Клейст — один из создателей немецкой новеллы. В — годах писатель опубликовал — большей частью анонимно — несколько пылких антифранцузскнх памфлетов, интересных обличением грабительской политики Наполеона. Призывая к беспощадной борьбе с Бонапартом, Клейст отделял французов от императора: В одном из памфлетов Клейст сравнивал положение народов Европы, завоеванных Наполеоном, с положением народов, покоренных Римской империей.

Заботливо относясь к историческим подробностям, воссоздающим картину жизни древних германцев и римского войска, Клейст проводит прямую параллель между французской империей и империей Августа, между состоянием германских племен, враждующих друг с другом, втянутых в орбиту римской политики, и политическим положением Герма-.

Пафос драмы в мечте об общенемецком восстании, которое свергнет чужеземное иго, освободит и сплотит Германию. Эти идеи высказывает герой драмы — вождь херусков Германн — Арминий.

В нем воплощен идеал Клейста, но это не просто абстрактное выражение политической программы писателя, а художественный образ. Не раз Германн показан живым человеком, поступающим как вождь германских варваров, приобщившимся к римской цивилизации, стоящим по опыту и образованию выше собратьев — грубых, несдержанных, себялюбивых.

С подлинным драматизмом показаны перипетии битвы в Тевтобургском лесу. Новым для немецкой литературы были обобщенные образы масс римских солдат — испытанного войска колонизаторов, и обобщенный образ восставших германских племен как народной рати, мстящей за вековое унижение. Восхищаясь германскими богатырями, он порою превращается в восторженного певца их жестокости.

Их варварство становится у Клейста выражением их силы, непосредственности, противопоставляется упадочной утонченности римлян. Тщательно выписывая подробности исторических и вымышленных эпизодов, Клейст впадает в натурализм, черты которого были заметны еще в его ранних драмах. Картины тевтобургского побоища превращаются в упоенное изображение массового истребления римлян. Недаром именно эту пьесу Клейста особенно эффектно ставили режиссеры немецкого натуралистического театра в годы, предшествовавшие первой мировой войне.

Некоторых деятелей буржуазного театра привлекла возможность истолковывать всю драму в наигерманском духе. В этой битве войска курфюрста Бранденбургского Фридриха Вильгельма, основателя прусского королевства, нанесли серьезное поражение шведам. Если официальные историки Пруссии — Бранденбурга утверждали, что битва была выиграна самим курфюрстом, то в изображении Клейста победа завоевана молодым полководцем — принцем Гомбургским и его солдатами — вопреки распоряжению курфюрста.

Гомбург разбил шведов потому, что ослушался приказа курфюрста, посмел пойти против его воли. Если бы приказ был исполнен пунктуально, без учета изменившейся обстановки, не было бы и победы. Однако берлинский двор неблагожелательно отнесся к пьесе.

При всем том, что в ней было возвеличено прусское государство и военная традиция, пьеса звучала упреком всей политике прусского двора, рабски следовавшего диктату Наполеона. Клейст оправдывал действие, совершенное вопреки приказу сюзерена. В накаленной атмосфере года, когда среди патриотически настроенного прусского офицерства зрело прямое осуждение политики двора, покорного Наполеону, это воспринималось как поощрение патриотической оппозиции. Да и при всей верноподданнической концепции пьесы принц Гомбургский, ослушник, спасший родину, вызывал слишком глубокую симпатию.

Молодой офицер — один из самых трогательных и тонких образов, созданных Клейстом. Его болезнь выглядит как черта особой одухотворенности. Он резко выделяется на фоне толпы прусских офицеров, показанных — в отличие от принца — в реалистических тонах. Сам же курфюрст рядом с героем пьесы выглядит совершенным ничтожеством, хотя это, вероятно, не входило в замысел Клейста.

Особая и очень важная линия пьесы — история любви принца к принцессе Наталии Оранской, ищущей при дворе своего родственника, курфюрста, защиты от шведов, занявших ее земли. В любовных эпизодах пьесы полно развернуто сложное и драматическое понимание любви, свойственное Клейсту. И уже наверное именно в этой пьесе с особой остротой чувствуется трагедия самого Клейста — порыв к протесту, рожденный ощущением глубоко реакционной сущности окружающих его условий, и полная неспособность на этот протест, его бесконечно отвлеченный характер, духовная скованность юнкера, так и не нашедшего путей в тот свободный героический мир, сыном которого ему хотелось быть.

Сам император, пораженный чистотой Кетхен, признает ее своей приемной дочерью и нарекает Катариной Швабской, после чего и аристократ фом Штраль посчитал возможным взять ее в жены.

Но даже и эта пьеса Клейста, растянутая и надуманная, примечательна некоторыми правдивыми сценами феодальной жизни и привлекательными образами простонародья — Кетхен, ее отца, гейльбронского оружейника, смелого, прямого человека, не скрывающего своего недоверия к господам.

Мысли и тревоги, мучившие Клейста в последний период жизни, нашли отражение в стихах — годов. Оно насыщено ощущением приближающихся гигантских столкновений. Над миром нависла чудовищная тень войны, подобная грозовой туче, уже озаряемой молниями.

Могучий поток смывает все, что ему противостоит. Гибнет и культура, и старые прекрасные песни. Они уже никому не нужны в этот жестокий век. Таковы были горькие итоги и настроения последних лет жизни Клейста. Его творчество особенно последние драмы и новеллы было, безусловно, наиболее ярким среди явлений, вызванных к жизни немецким освободительным движением — годов, хотя Клейст и не дожил до его апогея.

Вместе с тем творчество Клейста — явление переходное, связывающее опыт романтиков и реалистические искания, которым суждено было со всей силой сказаться в ближайшие десятилетия развития немецкой литературы. Роберт Гискар [2] , герцог Норманнский [3]. Роберт [4] , его сын, норманнский принц. Цецилия [6] , герцогиня Норманнская, супруга Гискара. Елена, вдовствующая императрица Византийская [7] , дочь Гискара и Абелярова невеста. На переднем плане горят костры, питаемые время от времени ладаном и другими крепко пахнущими куреньями.

Позади, в глубине, виднеется флот. Показывается отряд норманнских выборных в праздничных военных нарядах. Их провожает толпа народа. Отцы, с горячей жаждою спасенья К Гискару мы сопровождаем вас. Десницей божьей вы руководимы И ангелами, если вам удастся Поколебать упорную скалу, Бесплодно омываемую пеной Смятенных и волнующихся войск. Стрелой громовой бейте, чтоб тропа Открылась нам и вывела из стана Ужасного. Когда из лап чумы, Натравленной на лагерь жутким адом, Он нас не вырвет тотчас, этот край Всплывет средь моря гробовым курганом Усопшего народа.

Далеко Распростирающимися шагами, Отталкивая встречных по пути, Бредет чума и чадно дышит в лица Отравою зловонно-вспухших губ. Куда ни ступит — пепел. Конь и всадник Мгновенно рассылаются. Друзей Пугает дружбой; жениха — невестой; Родным ребенком любящую мать. Ее слыхать — склонись к холму и слушай: Она заводит плач по пустырям, Где хищники над падалью ширяют И тучами, затменьем дню грозя, Бросаются, бушуя, на несчастных. Чудовище настигнет и его, Бесстрашно бросившего страху вызов, И если не отступит, он возьмет Тогда не кесарийскую столицу [8] , А только камень гробовой.

На нем, Взамен благословенья, взгромоздится Когда-нибудь проклятье наших чад И с громовой хулой из медной груди На древнего губителя отцов, Кощунственное, выроет когтями Гискаровы останки из земли. Толпа ревет И пенится, бичуемая страхом, Как океан. Того гляди, палатку опрокинут. К чему Здесь женщины и дети? Лишь двенадцать Избранников, а остальные — вон. Вы, кажется, не прочь явить ему Личину мятежа? Только ты Один, ты заводи с ним речь.

А если Он будет глух, безжалостен — тогда Приставь к его ушам железный рупор Народного смятенья и греми Ему о долге в уши. Вот это случай кстати. Просьба тотчас И выслушана будет. Никто ни слова больше. Повторяю, Моленью, не восстанью, отдаю Свой голос. Ответствуй, чадо лучшего отца, Народ, ручьями льющийся с пригорков, Какие вихри бурные влекут Тебя к шатру Гискара, к кипарисам, Порой, когда чуть брезжит юный день? Знать, правило забыли, ночью строго Предписывающее тишину, И лагерный уклад настолько чужд вам, Что женщина должна вас поучать Тому, как надо приближаться к месту, Где боевая мысль кует свой план?

Святые силы, это ли любовь К отцу, которою вы похвалялись, Что криком вы и лязганьем мечей Насильно подымаете отца мне Из кратковременных объятий сна? Его, который, обливаясь потом, Три ночи сплошь без отдыха провел В открытом поле, в противленье буйству Отвсюду напирающей чумы! Но что-то неотложное, нет спору, Вас подняло; шаги таких людей, Как вы, всегда предмет для размышленья.

Так к делу же. Я знать его должна. Прости нас, царственная дочь Гискара. А если этот избранный отряд Приблизился к шатру с излишним шумом, То я их порицал. Гискара спящим мы не полагали; Воззрись-ка, солнце уж давно палит Тебе затылок, а с тех нор, как помнит Себя норманн, вставал он до зари.

Мы крайнею нуждой, невыносимой, К Гискарову шатру приведены. Пришли молить, обняв его колени, Об избавленье. Если же еще, Как ты сказала, сон его покоит И неусыпный труд его свалил, То подождем в почтительном безмолвье, Пока пробудится. А этот час Молитвой о Гискаре скоротаем. Не воротиться ль лучше вам назад? Народ в таком количестве всегда Подобен морю, даже и в покое, Всегда рокочет волн его прибой. А лучше б разошлися вы по стану И стали бы в порядке у знамен: Лишь только герцог бровью шевельнет, Пришлю вам с вестью собственного сына.

Бесценная, не отсылай нас прочь, Когда на то нет важных оснований. Об отдыхе отцовском не пекись. Гляди, твой светлый облик умилил нас. Мы будем тише моря в час, когда В безветрии повиснет вымпел с мачты И на буксире тащится корабль. Позволь нам тут мгновения дождаться, Когда от сна пробудится отец. Когда не ошибаюсь, В палатке слышатся его шаги. Уже шаги в палатке слышит, А только что сказала, крепко спит.

Она от нас отделаться хотела. Вот и юлила, языком виляя; Я вспомнил поговорку про лису. А то, бывало, ближе подзывала. Приезжий из Калабрии явился. Зачем Так странно смотришь ты кругом? Я весел и здоров. Губы у тебя, как мел. Не отвечать ни даже взглядом быстрым, Тем паче вслух, на то, что расскажу. А выйдет ли Гискар? Когда я нынче ночью на часах Стоял перед Гискаровой палаткой, Внутри послышался внезапный стон И тяжкий присвист, как при издыханье Больного льва.

Там тотчас поднялась Тревожная возня, и был служитель Разбужен герцогиней. Второпях Зажегши свет, он бросился наружу. На зов его сбежалась вся родня В ужасном замешательстве: Но дайте юбку мне, и я, как он, — Нет, с большим сходством — в женщины зачислюсь. Когда ж, добра не чая, эту тень Я за руку беру и обращаю На лунный свет, я узнаю в лицо Гискарова врача, Иеронима.

Значит, он, По-твоему, недужен, болен? Я этого не говорил. Самим Понять и рассудить предоставляю. Роберт и Абеляр , беседуя друг с другом, показываются у выхода из палатки. Кто ставлен говорить от всей толпы? Твой разум Моложе головы твоей, а вся Твоя премудрость в волосы впиталась.

Столетний век — твой щит, старик, а то б Ты не ушел от нас без наказанья. Ты слыл домашним другом, что стерег Давно когда-то колыбель Гискара.

Теперь же оказался вожаком Мятежной шайки, вынувшей оружье И шляющейся, по словам сестры, По стану, руганью будя умерших. Вы звали полководца из шатра? Но могла ль сказать сестра, Правдивая с тобой, как полагаю, И до сих пор участливая к нам, Что этот зов сопровождался бранью? К моим годам ты вряд ли будешь знать, Как чтут вождя; зато, что значит воин, Я знал в твои. Ступай спроси отца, Как надо разговаривать со мною.

Я этому их обучил с пеленок. С покорностью, как в нравах у норманн, Просили мы, чтоб к нам Гискар явился. Нам к милости такой не привыкать. Наоборот, нам было бы в новинку, Когда б он в ней, как ты, нам отказал. Ты, старый дуралей, лишь подтвердил То мнение, что думал опровергнуть. Распущенный мальчишка, вертопрах Не проявил бы столько дерзновенья, Я послушанью научу тебя И докажу, что — неплохой учитель Ты должен был в ответ на мой упрек Увесть толпу без слов и промедленья.

И если вновь я повторю приказ, То ты, надеюсь, уведешь их тотчас, Без прекословья, без задержки, вмиг! Я вижу, на приказы ты щедрее, Чем полагает нужным твой отец. Но жар твоих нападок, я заметил, Воспринимает холодно народ. Они как шум дневной, который слуху Не поддается, слышный целый день.

Заслуживающего порицанья Я до сих пор не встретил ничего. Что слово старца этого бесстрашно И горделиво — старику к лицу. Два поколенья старого почтили, И представитель третьего за пядь От гроба оскорблять его не должен. Клейст поселился в Берлине. Призывая Германию объединиться в борьбе против Наполеона, он написал политическую драму Битва Германа Die Hermannschlacht , , опубл.

Но прусский король был союзником Наполеона; поставить драму было невозможно, журналистская деятельность также находилась под угрозой срыва. Клейст был в отчаянии. В июне следующего года вышел второй том новелл. Десятки немецких патриотов погибли от пуль французских карателей, тысячи томились по тюрьмам или вынуждены были эмигрировать.

Ваграмскую катастрофу Клейст воспринял как новое тяжкое горе. Дело освобождения Германии от чужеземцев, в котором он участвовал как публицист, но в котором жаждал участвовать с оружием в руках, терпело неудачу за неудачей.

Не видно было сил в стране, которые поддержали бы смелые попытки подпольщиков, а обратиться за поддержкой к народу именно он был самой надежной опорой в борьбе против французов Клейсту мешала сословная узость его мировоззрения, каким бы широким оно ни было для тех времен.

Мечта о героическом подвиге во имя воссоединения родины, разорванной и порабощенной, рухнула, как рухнула и надежда на литературный успех: Все более углублялось душевное расстройство писателя, обостренное и личными обстоятельствами. Росло мучительное недовольство собой: Где здесь мечтать о цельности и героизме!

В ноябре года пришла развязка трагедии. Последние три года жизни Клейста были наполнены лихорадочной работой, тревогами, разочарованиями. Лишь немногие из произведений Клейста были изданы при его жизни. Известность пришла к нему после смерти; первым издателем собрания сочинений Клейста был Л.

Вместе с тем Клейст, отрицавший демократическую утопию Руссо, принимал многое в его критике общественных отношений возникавшего буржуазного общества. Катастрофа, в которой разрушался старый феодальный мир, воспринималась Клейстом и многими другими романтиками как выражение неумолимой силы рока, несущего обществу и отдельным индивидуумам муки и гибель.

В идею рока они вкладывали идею возмездия — искаженное представление о закономерностях, сказывающихся в истории общества и в жизни отдельного человека. Клейст и себя считал жертвой рока. В основу замысла положена полулегендарная история Роберта Гискара — короля сицилийских норманнов, ведшего упорную и неудачную борьбу с Византией.

В ткань истории вплетены мотивы, придуманные самим Клейстом. Гискар — могучий и отважный воин, отмеченный печатью рока. Он значителен в своем титаническом одиночестве и бессилен перед судьбой, которая путает все его замыслы. В пьесе Клейста чувствуется попытка создать романтическую трагедию на основе опыта античных трагиков прежде всего Эсхила и традиции Шекспира. Однако обе традиции были восприняты Клейстом односторонне, узко.

Для него Шекспир — создатель одиноких трагических образов, возвышающихся над реальностью, далеких от обычных человеческих чувств. Такое истолкование Шекспира противостояло творческому использованию шекспировской традиции, которая проявилась в драматургии молодого Гете. Образ рокового героя далек и от драматургии Шиллера с ее героями, борющимися за высокие гуманистические идеалы. Нельзя отказать этой драме в героическом пафосе, в дикой силе образов.

Однако в трагедии в изображение отношения Пентесилеи к Ахиллу врывается привкус патологического, неестественного. Пентесилея и любит и ненавидит Ахилла, в чувстве ее проступают черты садизма. Убив Ахилла, Пентесилея терзает его тело вместе с охотничьими псами, которых она натравила на героя, а затем в порыве темного исступления убивает себя. Гете, с интересом следивший за развитием Клейста, но чуждый его эстетическим устремлениям, в целом занимал в отношении Клейста критическую позицию.

Эта пьеса создает мрачную картину немецкого средневековья, выразительно обрисовывающую эпоху и характеры, порожденные ею. Несмотря на специфику драмы, построенной на истории вековой вражды двух ветвей дома Шроффенштейн, оспаривающих друг у друга наследство, несмотря на явную страсть поэта к кровавым и отталкивающим подробностям, нельзя пройти мимо образов Оттокара и Агнессы, влюбленных, мечтающих, чтобы вражда, разделившая их семьи, наконец закончилась и позволила бы им соединиться.

Жертвы рока, обрушившегося на них со слепой силой, они противопоставлены суровой толпе других персонажей драмы. Над их телами происходит угрюмое примирение. Клейст смело смешал в комедии высокое с низким, смешное с трагическим. Любящая Алкмена, чья страсть изображена с подкупающей силой, относится к числу лучших образов, созданных Клейстом; вместе с тем холопство Амфитриона дает повод для веселого смеха, для сатиры на самодовольного мещанина, пресмыкающегося перед господами.

Но за комическим строем пьесы чувствуется мечта о свободной личности, мечта о таких условиях общественной жизни, которые не уродовали бы и не унижали человека. И эта пьеса Клейста не понравилась Гете. Неверно было бы в этой комедии видеть только консервативную критику голландских бюргерских порядков, не менее порочных, чем порядки юнкерские, или насмешку над жалким выскочкой, пресмыкающимся перед своими знатными господами.

Клейст показал себя в этой комедии знатоком народного быта. Жизнь, интересы, кругозор немецкого крестьянства, характеры немецкой деревни и провинциального немецкого судейского сословия переданы в комедии с явной сатирической тенденцией. Примечательны и образы крестьян — особенно фигуры Фейта Тюмпеля и его сына Рупрехта.

В них нет идеализации патриархальной немецкой деревни, что было свойственно многим другим немецким романтикам. Смешон, но и отвратителен деревенский судья Адам.

Жалкий старый волокита с разбитой физиономией и без парика — таким предстает он перед зрителем после неудачного покушения на честь деревенской красавицы Евы. Новыми для немецкой драматургии средствами были обрисованы и сама Ева, и ее возлюбленный — Рупрехт, и ее мать — госпожа Рулль.

Он выглядит жалким и подлым рядом с прямыми крестьянскими характерами, изображенными не без доброго юмора, которому больше не суждено было появиться в произведениях Клейста.

Это типы немецкой действительности, порожденные новыми отношениями, исподволь развивающимися в феодальной Германии, типы Германии бюргерской и крестьянской. В обеих комедиях есть народное начало, выражающееся в здоровом смехе Клейста над пороками и уродствами, которые существуют и при господстве юнкеров, и при хозяйничании бюргеров.

Это был единственный случай, когда при жизни Клейста его пьеса увидела свет рампы. Следуя своему вкусу, Готе многое изменил в пьесе Клейста, приспособил ее к своему режиссерскому плану. Однако, осуществляя спектакль в духе требований Гете, нельзя было воспроизвести специфику Клейста-комедиографа. Будучи приспособлена ко вкусам Гете, комедия теряла слишком многое из того нового и смелого, что внес в нее своеобразный талант Клейста.

Эти сложные отношения двух больших художников выражали, конечно, нечто большее, чем несходство взглядов на трактовку античных сюжетов или на характер комедийного спектакля.

About the Author: Эльвира