Written by: Posted on: 02.08.2014

Над зыбкой

У нас вы можете скачать книгу над зыбкой в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Не листья в осень, праздный прах, который Лишь перегной для свежих всходов,— нет! Царям над жизнью, нам, селить просторы Иных миров, иных планет! Тем наша доля полна. Знаем всё сами, молчи! Иль никогда на голос мщенья Из золотых ножон не вырвешь свой клинок Лермонтов Из н о жен вырван он и блещет вам в глаза, Как и в былые дни, отточенный и острый.

Поэт всегда с людьми, когда шумит гроза, И песня с бурей вечно сестры. Когда не видел я ни дерзости, ни сил, Когда все под ярмом клонили молча выи, Я уходил в страну молчанья и могил, В века загадочно былые. Как ненавидел я всей этой жизни строй, Позорно-мелочный, неправый, некрасивый, Но я на зов к борьбе лишь хохотал порой, Не веря в робкие призывы. Но чуть заслышал я заветный зов трубы, Едва раскинулись огнистые знамена, Я — отзыв вам кричу, я — песенник борьбы, Я вторю грому с небосклона.

Кровавый молний свет, Как прежде, пробежал по этой верной стали, И снова я с людьми,— затем, что я поэт, Затем, что молнии сверкали.

Когда былые дни я вижу сквозь туман Когда былые дни я вижу сквозь туман, Мне кажется всегда - то не мое былое, А лишь прочитанный восторженный роман. И странно мне теперь, в томительном покое, Припомнить блеск побед и боль заживших ран: И сердце, и мечты, и все во мне - иное Напрасен поздний зов когда-то милых лиц, Не воскресить мечты, мелькнувшей и прожитой,- От горя и любви остался ряд страниц!

И я иду вперед дорогою открытой, Вокруг меня темно, а сзади блеск зарниц Но неизменен путь звезды ее орбитой. Птицы спят; Накормили львицы львят; Прислонясь к дубам, заснули В роще робкие косули; Дремлют рыбы под водой; Почивает сом седой. Только волки, только совы По ночам гулять готовы, Рыщут, ищут, где украсть, Разевают клюв и пасть.

Ты не бойся, здесь кроватка, Спи, мой мальчик, мирно, сладко. Спи, как рыбы, птицы, львы, Как жучки в кустах травы, Как в берлогах, норах, гнездах Звери, легшие на роздых Вой волков и крики сов, Не тревожьте детских снов!

И се конь блед и сидящий на нем, имя ему Смерть. Откровение , VI, 8 1 Улица была - как буря. Толпы проходили, Словно их преследовал неотвратимый Рок. Мчались омнибусы, кебы и автомобили, Был неисчерпаем яростный людской поток. Вывески, вертясь, сверкали переменным оком С неба, с страшной высоты тридцатых этажей; В гордый гимн сливались с рокотом колес и скоком Выкрики газетчиков и щелканье бичей.

Лили свет безжалостный прикованные луны, Луны, сотворенные владыками естеств. В этом свете, в этом гуле - души были юны, Души опьяневших, пьяных городом существ. Показался с поворота всадник огнеликий, Конь летел стремительно и стал с огнем в глазах.

В воздухе еще дрожали - отголоски, крики, Но мгновенье было - трепет, взоры были - страх! Был у всадника в руках развитый длинный свиток, Огненные буквы возвещали имя: Полосами яркими, как пряжей пышных ниток, В высоте над улицей вдруг разгорелась твердь.

Звери морды прятали, в смятенье, между ног. Только женщина, пришедшая сюда для сбыта Красоты своей,- в восторге бросилась к коню, Плача целовала лошадиные копыта, Руки простирала к огневеющему дню. Да еще безумный, убежавший из больницы, Выскочил, растерзанный, пронзительно крича: Вы ль не узнаете божией десницы!

Сгибнет четверть вас - от мора, глада и меча! Через миг в толпе смятенной не стоял никто: Набежало с улиц смежных новое движенье, Было все обычном светом ярко залито. И никто не мог ответить, в буре многошумной, Было ль то виденье свыше или сон пустой. Только женщина из зал веселья да безумный Всё стремили руки за исчезнувшей мечтой.

Но и их решительно людские волны смыли, Как слова ненужные из позабытых строк. От камня, брошенного в воду, Далеко ширятся круги. Народ передает народу Проклятый лозунг: В чудесных, баснословных странах Визг пуль и пушек ровный рев, Повязки белые на ранах И пятна красные крестов!

Внимая дальнему удару, Встают народы, как враги, И по всему земному шару Бегут и ширятся круги. Я на дудочке играю,- Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Я на дудочке играю, Чьи-то души веселя. Я иду вдоль тихой речки, Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Дремлют тихие овечки, Кротко зыблются поля. Спите, овцы и барашки, Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля, За лугами красной кашки Стройно встали тополя. Малый домик там таится, Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Милой девушке приснится, Что ей душу отдал я.

И на нежный зов свирели, Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Выйдет словно к светлой цели Через сад через поля. И в лесу под дубом темным, Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Будет ждать в бреду истомном, В час, когда уснет земля. Встречу гостью дорогую, Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Вплоть до утра зацелую, Сердце лаской утоля. И, сменившись с ней колечком, Тра-ля-ля-ля-ля-ля-ля, Отпущу ее к овечкам, В сад, где стройны тополя.

Лежу на камне, солнцем разогретом Лежу на камне, солнцем разогретом, И отдаюсь порывам теплым ветра. Сверкают волны незнакомым светом, В их звучном плеске нет родного метра.

Смотрю на волны; их неверных линий Не угадав, смущен их вечной сменой Приходят волны к нам из дали синей, Взлетают в брызгах, умирают пеной. Кругом сверканье, говор и движенье, Как будто жизнь, с водой борьба утесов Я не пойму, в ем тайный смысл волненья, А морю не понять моих вопросов.

Октябрь лег в жизни новой эрой, Властней века разгородил, Чем все эпохи, чем все меры, Чем Ренессанс и дни Аттил. Мир прежний сякнет, слаб и тленен; Мир новый - общий океан - Растет из бурь октябрьских: Ленин На рубеже, как великан. Ничтожный шар в семье планет! Твое величье - имя это, Меж слав твоих - прекрасней нет! Он умер; был одно мгновенье В веках; но дел его объем Превысил жизнь, и откровенья Его - мирам мы понесем!

Всё каменней ступени, Всё круче, круче всход. Желанье достижений Еще влечет вперед. Но думы безнадежней Под пылью долгих лет. Уверенности прежней В душе упорной - нет.

Помедлив на мнгновенье, Бросаю взгляд назад: Как белых цепей звенья - Ступеней острых ряд. Ужель в былом ступала На всё нога моя? Давно ушло начало В безбрежности края, И лестница все круче Не оступлюсь ли я, Чтоб стать звездой падучей На небе бытия?

Весь город в серебряном блеске От бледно-серебряных крыш,- А там, на ее занавеске, Повисла Летучая Мышь. Мерцает неслышно лампада, Белеет открытая грудь Все небо мне шепчет: Дрожат мои руки от страсти, В ушах моих шум веретен. Весь город в серебряном блеске От бледно-серебряных крыш, А там у нее - к занавеске Приникла Летучая Мышь.

Вот губы сложились в заклятье Все шумы исчезнут в объятьи, В твоем поцелуе, о страсть! Лицом на седой подоконник, На камень холодный упав, Я вновь - твой поэт и поклонник, Царица позорных забав! Весь город в серебряном блеске От бледно-серебряных крыш, А там - у нее, с занавески,- Хохочет Летучая Мышь!

Гравюра Холодная луна стоит над Пасаргадой. Прозрачным сумраком подернуты пески. Выходит дочь царя в мечтах ночной тоски На каменный помост — дышать ночной прохладой. Пред ней знакомый мир: Рука сжимается мучительно и гневно О будущих веках задумалась царевна! И вот ей видится: Я с изумленьем, вечно новым, Весной встречаю синеву, И в вечер пьян огнем багровым, И ночью сумраком живу.

Смотрю в лицо идущих мимо, В их тайны властно увлечен, То полон грустью нелюдимой, То богомолен, то влюблен. Под вольный грохот экипажей Мечтать и думать я привык, В теснине стен я весь на страже: Да уловлю господень лик!

Максиму Горькому в июле года. Газетное сообщение г. Не в первый раз мы наблюдаем это: В толпе опять безумный шум возник, И вот она, подъемля буйный крик, Заносит руку на кумир поэта. Но неизменен в новых бурях света Его спокойный и прекрасный лик; На вопль детей он не дает ответа, Задумчив и божественно велик. И тот же шум вокруг твоих созданий В толпе, забывшей гром рукоплесканий, С каким она лелеяла "На дне".

И так же образы любимой драмы, Бессмертные, величественно-прямы, Стоят над нами в ясной вышине. Я люблю тебя и небо, только небо и тебя, Я живу двойной любовью, жизнью я дышу, любя. В светлом небе - бесконечность: В светлом взоре - беспредельность: Я смотрю в пространство неба, небом взор мой поглощен.

Я смотрю в глаза: Бездна взора, бездна неба! Я, как лебедь на волнах, Меж двойною бездной рею, отражен в своих мечтах. Так, заброшены на землю, к небу всходим мы, любя Я люблю тебя и небо, только небо и тебя. Антология в четырех томах. Мерный шум колес, Поле, ряд берез, Много мутных грез; Мчимся, мчимся, мчимся Мерный шум и шум, Свод небес угрюм, Много мутных дум; Дальше! Месяца свет электрический В море дрожит, извивается; Силе подвластно магической, Море кипит и вздымается.

Волны взбегают упорные, Мечутся, дикие, пленные, Гибнут в борьбе, непокорные, Гаснут разбитые, пенные Мечты о померкшем, мечты о былом, К чему вы теперь? Неужели С венком флёрдоранжа, с венчальным венком, Сплели стебельки иммортели? Мечты о померкшем, мечты о былом, К чему вы на брачной постели Повисли гирляндой во мраке ночном, Гирляндой цветов иммортели?

Мечты о померкшем, мечты о былом, К чему вы душой овладели, К чему вы трепещете в сердце моем На брачной веселой постели? Мечты, как лентами, словами Мечты, как лентами, словами Во вздохе слез оплетены. Мелькают призраки над нами И недосказанные сны. О чем нам грезилось тревожно, О чем молчали мы вдвоем, Воскресло тенью невозможной На фоне бледно-золотом. И мы дрожим, и мы не знаем Мы ищем звуков и границ И тусклым лепетом встречаем Мерцанье вспыхнувших зарниц.

Мимо них где путь? С Пифагором слушай сфер сонаты, Атомам дли счет, как Демокрит. Все пути ума ведут туда! То же в новом — Лобачевский, Риман, Та же в зубы узкая узда! Но живут, живут в N измереньях Вихри воль, циклоны мыслей, те, Кем смешны мы с нашим детским зреньем, С нашим шагом по одной черте! Наши солнца, звезды, все в пространстве, Вся безгранность, где и свет бескрыл, Лишь фестон в том праздничном убранстве, Чем их мир свой гордый облик скрыл.

Наше время — им чертеж на плане. Вкось глядя, как мы скользим во тьме, Боги те тщету земных желаний Метят снисходительно в уме. Быть может, эти электроны Миры, где пять материков, Искусства, знанья, войны, троны И память сорока веков!

Еще, быть может, каждый атом - Вселенная, где сто планет; Там - все, что здесь, в объеме сжатом, Но также то, чего здесь нет. Их меры малы, но все та же Их бесконечность, как и здесь; Там скорбь и страсть, как здесь, и даже Там та же мировая спесь.

Их мудрецы, свой мир бескрайный Поставив центром бытия, Спешат проникнуть в искры тайны И умствуют, как ныне я; А в миг, когда из разрушенья Творятся токи новых сил, Кричат, в мечтах самовнушенья, Что бог свой светоч загасил!

Я к людям шел назад с таинственных высот, Великие слова в мечтах моих звучали. Я верил, что толпа надеется и ждет Они, забыв меня, вокруг тельца плясали. Смотря на этот пир, я понял их, - и вот О камни я разбил ненужные скрижали И проклял навсегда твой избранный народ. Но не было в душе ни гнева, ни печали. А ты, о господи, ты повелел мне вновь Скрижали истесать. Ты для толпы преступной Оставил свой закон.

Любовь Не смею осуждать. Но мне,- мне недоступна Она. Как ты сказал, так я исполнил все, Но вечно, как любовь,- презрение мое. Моей мечте люб кругозор пустынь, Она в степях блуждает вольной серной, Ей чужд покой окованных рабынь, Ей скучен путь проложенный и мерный.

Но, встретив Холм Покинутых Святынь, Она дрожит в тревоге суеверной, Стоит, глядит, не шелохнет травой, И прочь идет с поникшей головой. Мрачной повиликой Поросли кресты, А внизу цветы С красной земляникой.

В памяти вдали Рой былых желаний; Повиликой ранней Думы поросли. А мечты все те же В блеске молодом Манят под крестом Земляникой свежей. Я - мумия, мертвая мумия. Покровами плотными сдавленный, Столетья я сплю бестревожно, Не мучим ни злом, ни усладой, Под маской на тайне лица.

И, в сладком томленьи раздумия, В покой мой, другими оставленный, Порой, словно тень, осторожно Приходит, с прозрачной лампадой, Любимая внучка жреца. В сверкании лала и золота, Одета святыми уборами, Она наклоняется гибко, Целует недвижную маску И шепчет заклятья любви: Проснись под упорными взорами, Привстань под усталой улыбкой, Ответь на безгрешную ласку, Для счастья, для мук оживи!

Но как, окружен богомольцами, Безмолвен бог, с обликом филина, Я скован всесильной дремотой. Умершим что скажет, что значит Призыв непрозревших живых? И ношусь, крылатый вздох, Меж землей и небесами. Баратынский 1 Мучительный дар даровали мне боги, Поставив меня на таинственной грани.

И вот я блуждаю в безумной тревоге, И вот я томлюсь от больных ожиданий. Нездешнего мира мне слышатся звуки, Шаги эвменид и пророчества ламий Но тщетно с мольбой простираю я руки, Невидимо стены стоят между нами. Земля мне чужда, небеса недоступны, Мечты навсегда, навсегда невозможны. Мои упованья пред небом преступны, Мои вдохновенья пред небом ничтожны! Баратынского на этом сайте. Мы — те, об ком шептали в старину, С невольной дрожью, эллинские мифы: Народ, взлюбивший буйство и войну, Сыны Геракла и Эхидны,— скифы.

Вкруг моря Черного, в пустых степях, Как демоны, мы облетали быстро, Являясь вдруг, чтоб сеять всюду страх: К верховьям Тигра иль к низовьям Истра. Мы ужасали дикой волей мир, Горя зловеще, там и здесь, зарницей: Пред нами Дарий отступил, и Кир Был скифской на пути смирен царицей. Блеск, звон, крик, смех, налеты,— все бытье В разгуле бранном, в пире пьяном было! Лелеяли нас вьюги да мороз: Нас холод влек в метельный вихрь событий; Ножом вино рубили мы, волос Замерзших звякали льдяные нити!

Наш верный друг, учитель мудрый наш, Вино ячменное живило силы: Мы мчались в бой под звоны медных чаш, На поясе, и с ними шли в могилы. Дни битв, охот и буйственных пиров, Сменяясь, облик создавали жизни Как было весело колоть рабов, Пред тем, как зажигать костер, на тризне! В курганах грузных, сидя на коне, Среди богатств, как завещали деды, Спят наши грозные цари: Но, в стороне от очага присев, Порой, когда хмелели сладко гости, Наш юноша выделывал для дев Коней и львов из серебра и кости.

Иль, окружив сурового жреца, Держа в руке высоко факел дымный, Мы, в пляске ярой, пели без конца Неистово-восторженные гимны! Мы В мире широком, в море шумящем В мире широком, в море шумящем Мы - гребень встающей волны. Странно и сладко жить настоящим, Предчувствием песни полны. Радуйтесь, братья, верным победам! Смотрите на даль с вышины! Нам чуждо сомненье, нам трепет неведом,- Мы - гребень встающей волны.

Мы встретились с нею случайно Мы встретились с нею случайно, И робко мечтал я об ней, Но долго заветная тайна Таилась в печали моей. Но раз в золотое мгновенье Я высказал тайну свою; Я видел румянец смущенья, Услышал в ответ я "люблю".

И вспыхнули трепетно взоры, И губы слилися в одно. Вот старая сказка, которой Быть юной всегда суждено. В нашем доме мыши поселились И живут, и живут! К нам привыкли, ходят, расхрабрились, Видны там и тут. То клубком катаются пред нами, То сидят, глядят: Возятся безжалостно ночами, По углам пищат. Утром выйдешь в зал,- свечу объели, Масло в кладовой, Что поменьше, утащили в щели Свалят банку, след оставят в тесте, Их проказ не счесть Но так мило знать, что с нами вместе Жизнь другая есть. С опущенным взором, в пелериночке белой, Она мимо нас мелькнула несмело,- С опущенным взором, в пелериночке белой.

Это было на улице, серой и пыльной, Где деревья бульвара склонялись бессильно, Это было на улице, серой и пыльной. И только небо - всегда голубое - Сияло прекрасное, в строгом покое, Одно лишь небо, всегда голубое! Мы стояли с тобой молчаливо и смутно Волновалась улица жизнью минутной. Мы стояли с тобой молчаливо и смутно.

Лист широкий, лист банана, На журчащей Годавери, Тихим утром - рано, рано - Помоги любви и вере! Орхидеи и мимозы Унося по сонным волнам, Осуши надеждой слезы, Сохрани венок мой полным. И когда, в дали тумана, Потеряю я из виду Лист широкий, лист банана, Я молиться в поле выйду; В честь твою, богиня Счастья, В честь твою, суровый Кама, Серьги, кольца и запястья Положу пред входом храма. Лист широкий, лист банана, Если ж ты обронишь ношу, Тихим утром - рано, рано - Амулеты все я сброшу.

Уступами всходят Карпаты Под ногами тает туман. Внизу различают солдаты Древний край - колыбель славян. Весенним приветом согрета Так же тихо дремала страна На четыре стороны света Отсюда шли племена. Шли сербы, чехи, поляки, Полабы и разная русь.

Скрывалась отчизна во мраке, Но каждый шептал: Вздохни же ожиданным мигом, Друзей возвращенных встречай, Так долго под вражеским игом, Словно раб, томившийся край. Засветился день возвращенья, Под ногами тает туман Здесь поставьте стяг единенья Нашедших друг друга славян! Раздумье знахаря-заклинателя Лишь только закат над волнами Погаснет огнем запоздалым, Блуждаю один я меж вами, Брожу по рассеченным скалам.

И вы, в стороне от дороги, Застывши на каменной груде, Стоите, недвижны и строги, Немые, громадные люди. Лица мне не видно в тумане, Но знаю, что страшно и строго. Шепчу я слова заклинаний, Молю неизвестного бога. И много тревожит вопросов: Кто создал семью великанов? Кто высек людей из утесов, Поставил их стражей туманов? Добыча нам - малые рыбы! Не нам превращать в изваянья Камней твердогрудые глыбы! Иное - могучее племя Здесь грозно когда-то царило, Но скрыло бегучее время Все то, что свершилось, что было.

О прошлом никто не споет нам. Но грозно, на каменной груде, Стоите, в молчаньи дремотном, Вы, страшные, древние люди!

Храня океан и утесы, Вы немы навек, исполины!.. О, если б на наши вопросы Вы дали ответ хоть единый! И только, когда над волнами Даль гаснет огнем запоздалым, Блуждаю один я меж вами, По древним, рассеченным скалам. Над морем, где древние фризы, Готовя отважный поход, Пускались в туман серо-сизый По гребням озлобленных вод,- Над морем, что, словно гигантский, Титанами вырытый ров, Отрезало берег британский От нижнегерманских лугов,- Бреду я, в томленьи счастливом Неясно-ласкающих дум, По отмели, вскрытой отливом, Под смутно-размеренный шум.

Волна набегает, узорно Извивами чертит песок И снова отходит покорно, Горсть раковин бросив у ног; Летит красноклювая птица, Глядя на меня без вражды, И чаек морских вереница Присела у самой воды; Вдали, как на старой гравюре, В тумане уходит из глаз, Привыкший к просторам и к буре, Широкий рыбацкий баркас Поют океанские струны Напевы неведомых лет, И слушают серые дюны Любовно-суровый привет.

И кажутся сердцу знакомы И эти напевы тоски, И пенные эти изломы, И влажные эти пески, И этот туман серо-сизый Над взрытыми далями вод.. Не с вами ли, древние фризы, Пускался я в дерзкий поход? Крестят нас огненной купелью, Нам проба — голод, холод, тьма, Жизнь вкруг свистит льдяной метелью, День к дню жмет горло, как тесьма.

Ставка — мир, вселенной судьбы! Наш век с веками в бой вступил. Тот враг, кто скажет: В прах, в кровь топчи любовь свою! Чем крепче ветр, тем многозыбней Понт в пристань пронесет ладью.

О, поэт, тебе да будет стыдно! Ни здесь, ни там Опять сияющим крестам Поют хвалу колокола. Я вся дрожу, я поняла, Они поют: Улыбка просится к устам, Еще стремительней хвала… Как ошибиться я могла? О, пусть сияющим крестам Поют хвалу колокола… Я слишком ясно поняла: С дня как очи раскрыла — по гроб дубов Ничего не спустила — и видит Бог Не спущу до великого спуска век… - Но достоин ли человек?..

Между 30 июня и 6 июля Ночь Когда друг другу лжем Ночь, прикрываясь днем , Когда друг друга ловим Суть, прикрываясь словом , Когда друг к другу льнем В распластанности мнимой Смоль, прикрываясь льном, Огнь, прикрываясь дымом… , Взойди ко мне в ночи Так: Подземная река — Бог — так ночь под светом… Так: Свет — это только вес, Свет — это только счет… Свет — это только веко Над хаосом… Ты думаешь — робка Ночь? Отпусти В ночь в огневую реку. Свет — это только веко Над хаосом… Когда друг другу льстим Занавес слов над глубью!

Бедный, бедный мой товар, Никому не нужный! Сердце нынче не в цене,- Все другим богаты! Приговор мой на стене: Обреченная Бледные ручки коснулись рояля Медленно, словно без сил. Звуки запели, томленьем печаля. Кто твои думы смутил, Бледная девушка, там, у рояля? Тот, кто следит за тобой, - Словно акула за маленькой рыбкой — Он твоей будет судьбой! И не о добром он мыслит с улыбкой, Тот, кто стоит за тобой.

С радостным видом хлопочут родные: Если и снились ей грезы иные,- Грезы развеются в ночь! С радостным видом хлопочут родные. Светлая церковь, кольцо, Шум, поздравления, с образом мальчик… Девушка скрыла лицо, Смотрит с тоскою на узенький пальчик, Где загорится кольцо.

Послушайте, мертвый, послушайте, милый: Мой — так несомненно и так непреложно, Как эта рука. Опять с узелком подойду утром рано К больничным дверям. Вы просто уехали в жаркие страны, К великим морям.

Смеюсь над загробною тьмой! Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала — Домой. Пусть листья осыпались, смыты и стерты На траурных лентах слова. И, если для целого мира Вы мертвый, Я тоже мертва. Я вижу, я чувствую,- чую Вас всюду! Таких обещаний я знаю бесцельность, Я знаю тщету. От четырех до семи В сердце, как в зеркале, тень, Скучно одной — и с людьми… Медленно тянется день От четырех до семи!

К людям не надо — солгут, В сумерках каждый жесток. В жгут Пальцы скрутили платок. Если обидишь — прощу, Только меня не томи! Не первые — эти кудри Разглаживаю, и губы Знавала темней твоих. Всходили и гасли звезды, - Откуда такая нежность? Еще не такие гимны Я слушала ночью темной, Венчаемая — о нежность! Откуда такая нежность, И что с нею делать, отрок Лукавый, певец захожий, С ресницами — нет длинней? Антокольскому Дарю тебе железное кольцо: Бессонницу — восторг — и безнадежность.

Чтоб не глядел ты девушкам в лицо, Чтоб позабыл ты даже слово — нежность. Чтоб голову свою в шальных кудрях Как пенный кубок возносил в пространство, Чтоб обратило в угль — и в пепл — и в прах Тебя — сие железное убранство. Когда ж к твоим пророческим кудрям Сама Любовь приникнет красным углем, Тогда молчи и прижимай к губам Железное кольцо на пальце смуглом. Вот талисман тебе от красных губ, Вот первое звено в твоей кольчуге,- Чтоб в буре дней стоял один — как дуб, Один — как Бог в своем железном круге!

Памятью сердца Памятью сердца — венком незабудок Я окружила твой милый портрет. Днем утоляет и лечит рассудок, Вечером — нет. Бродят шаги в опечаленной зале, Бродят и ждут, не идут ли в ответ. Плохое оправданье Как влюбленность старо, как любовь забываемо-ново: Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм.

О мучительный стыд за вечернее лишнее слово! О тоска по утрам! Утонула в заре голубая, как месяц, трирема, О прощании с нею пусть лучше не пишет перо! Утро в жалкий пустырь превращает наш сад из Эдема… Как влюбленность — старо! Только ночью душе посылаются знаки оттуда, Оттого все ночное, как книгу, от всех береги! Никому не шепни, просыпаясь, про нежное чудо: Свет и чудо — враги! Твой восторженный бред, светом розовых люстр золоченный, Будет утром смешон. Пусть его не услышит рассвет! Будет утром — мудрец, будет утром — холодный ученый Тот, кто ночью — поэт.

Как могла я, лишь ночью живя и дыша, как могла я Лучший вечер отдать на терзанье январскому дню? Только утро виню я, прошедшему вздох посылая, Только утро виню! Всю тебя с твоей треклятой Страстью — видит Бог!

И еще скажу устало, - Слушать не спеши! И еще тебе скажу я: Взгляд — до взгляда — смел и светел, Сердце — лет пяти… Счастлив, кто тебя не встретил На своем пути. Все передумываю снова, Всем перемучиваюсь вновь. В том, для чего не знаю слова, Была ль любовь?

Что понял, длительно мурлыча, Сибирский кот? В том поединке своеволий Кто, в чьей руке был только мяч? Чье сердце — Ваше ли, мое ли Летело вскачь? И все-таки — что ж это было? Чего так хочется и жаль? Так и не знаю: Полночь Снова стрелки обежали целый круг: Для кого-то много счастья позади.

Подымается с мольбою сколько рук! Сколько писем прижимается к груди! Где-то кормчий наклоняется к рулю, Кто-то бредит о короне и жезле, Чьи-то губы прошептали: Где-то свищут, где-то рыщут по кустам, Где-то пленнику приснились палачи, Там, в ночи, кого-то душат, там Зажигаются кому-то три свечи.

Там, над капищем безумья и грехов, Собирается великая гроза, И над томиком излюбленных стихов Чьи-то юные печалятся глаза. В медленных жилах еще занывают стелы — И улыбаешься людям, как серафим. После бессонной ночи слабеют руки И глубоко равнодушен и враг и друг. Целая радуга — в каждом случайном звуке, И на морозе Флоренцией пахнет вдруг.

Нежно светлеют губы, и тень золоче Возле запавших глаз. Это ночь зажгла Это светлейший лик, — и от темной ночи Только одно темнеет у нас — глаза. Последнее слово О, будь печальна, будь прекрасна, Храни в душе осенний сад! Пусть будет светел твой закат, Ты над зарей была не властна. Такой, как ты, нельзя обидеть: Суровый звук — порвется нить! Не нам судить, не нам винить… Нельзя за тайну ненавидеть.

В стране несбывшихся гаданий Живешь одна, от всех вдали. За счастье жалкое земли Ты не отдашь своих страданий. Ведь нашей жизни вся отрада К бокалу прошлого прильнуть.

Не знаем мы, где верный путь, И не судить, а плакать надо. Последняя встреча О, я помню прощальные речи, Их шептавшие помню уста. Мы увидимся, будь же чиста". Я учителю молча внимала. Был он нежность и ласковость весь. Он о "там" говорил, но как мало Это "там" заменяло мне "здесь"!

Тишина посылается роком,- Тем и вечны слова, что тихи. Говорил он о самом глубоком, Баратынского вспомнил стихи; Говорил о игре отражений, О лучах закатившихся звезд… Я не помню его выражений, Но улыбку я помню и жест.

Ни следа от былого недуга, Не мучительно бремя креста. Только чистые узрят друг друга, — Мой любимый, я буду чиста! Послесловие Есть пробелы в памяти, — бельма На глазах: Я не помню тебя отдельно. Вместо черт — белый провал.

Без примет, Белым пробелом — Весь. Душа, в ранах сплошных, Рана — сплошь. Частности мелом Отмечать — дело портных. Небосвод — цельным основан. Океан — скопище брызг?! Верно, особый — Весь. Любовь — связь, а не сыск. Вороной, русой ли масти — Пусть сосед скажет: Разве страсть — делит на части? Часовщик я или врач? Ты как круг, полный и цельный: Цельный вихрь, полный столбняк.

Я не помню тебя отдельно От любви. В ворохах сонного пуха: Водопад, пены холмы, — Новизной, странной для слуха, Вместо: Правда Мир утомленный вздохнул от смятений, Розовый вечер струит забытье… Нас разлучили не люди, а тени, Мальчик мой, сердце мое! Высятся стены, туманом одеты, Солнце без сил уронило копье… В мире вечернем мне холодно. Где ты, Мальчик мой, сердце мое? Надвинулись стены, Все потухает, сливается все… Не было, нет и не будет замены, Мальчик мой, сердце мое!

Москва, 27 августа Над горестным его ночлегом Помедлите на краткий срок, Чтоб он под этим первым снегом Не слишком дрог. Дыханием души и тела Согрейте ледяную кровь! Но, если в Вас уже успела остыть любовь — К любовнику — любите братца, Ребенка с венчиком на лбу,- Ему ведь не к кому прижаться В своем гробу.

Ах, он, кого Вы так любили И за кого пошли бы в ад, Он в том, что он сейчас в могиле,- Не виноват! От шороха шагов и платья Дрожавший с головы до ног — Как он открыл бы Вам объятья, Когда бы мог!

Ведь он для каждой Был весь — безумие и пыл! Припомните, с какою жаждой Он вас любил! Припомните, как каждый взгляд вы Ловили у его очей, Припомните былые клятвы Во тьме ночей.

Так и не будьте вероломны У бедного его креста, И каждая тихонько вспомни Его уста. И, прежде чем отдаться бегу Саней с цыганским бубенцом, Помедлите, к ночному снегу Припав лицом. Пусть нежно опушит вам щеки, Растает каплями у глаз… Я, пишущая эти строки, Одна из вас — Неданной клятвы не нарушу - Жизнь!

Привет из вагона Сильнее гул, как будто выше — зданья, В последний раз колеблется вагон, В последний раз… Мы едем… До свиданья, Мой зимний сон! Мой зимний сон, мой сон до слез хороший, Я от тебя судьбой унесена. Не надо мне ни ноши В пути, ни сна. Под шум вагона сладко верить чуду И к дальним дням, еще туманным, плыть. Так ратник в поле боевом Свою судьбину проклинает, Когда разбитое врагом Копьё последнее бросает: Его руке не взять венца Ему не славиться войною, Он смотрит вдаль — и взор бойца Сверкает первою слезою.

О, вещая моя печаль, О, тихая моя свобода И неживого небосвода Всегда смеющийся хрусталь! Ни ушей, ни взоров лишних, - Вот пропели петухи - И за ангелами в вышних Славят Бога пастухи. Ясли тихо светят взору, Озарен Марии лик. Звездный хор к иному хору Слухом трепетным приник, -. И над Ним горит высоко Та звезда далеких стран: С ней несут цари Востока Злато, смирну и ладан. Ему все казалось огромным: Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.

Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака, на лежащего в яслях ребенка издалека, из глубины Вселенной, с другого ее конца, звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца. И тени становились то короче, то вдруг длинней. Никто не знал кругом, что жизни счет начнется с этой ночи. Крутые своды ясли окружали. Лежал младенец, и дары лежали. Его согревало дыханье вола. Домашние звери Стояли в пещере, Над яслями теплая дымка плыла. Доху отряхнув от постельной трухи И зернышек проса, Смотрели с утеса Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост, Ограды, надгробья, Оглобля в сугробе, И небо над кладбищем, полное звезд. А рядом, неведомая перед тем, Застенчивей плошки В оконце сторожки Мерцала звезда по пути в Вифлеем. Она пламенела, как стог, в стороне От неба и Бога, Как отблеск поджога, Как хутор в огне и пожар на гумне. Она возвышалась горящей скирдой Соломы и сена Средь целой вселенной, Встревоженной этою новой звездой. Растущее зарево рдело над ней И значило что-то, И три звездочета Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары. И ослики в сбруе, один малорослей Другого, шажками спускались с горы. И странным виденьем грядущей поры Вставало вдали все пришедшее после. Все мысли веков, все мечты, все миры, Все будущее галерей и музеев, Все шалости фей, все дела чародеев, Все елки на свете, все сны детворы. Весь трепет затепленных свечек, все цепи, Все великолепье цветной мишуры Все злей и свирепей дул ветер из степи Все яблоки, все золотые шары. Часть пруда скрывали верхушки ольхи, Но часть было видно отлично отсюда Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.

Как шли вдоль запруды ослы и верблюды, Могли хорошо разглядеть пастухи. От шарканья по снегу сделалось жарко. По яркой поляне листами слюды Вели за хибарку босые следы. На эти следы, как на пламя огарка, Ворчали овчарки при свете звезды. Морозная ночь походила на сказку, И кто-то с навьюженной снежной гряды Все время незримо входил в их ряды. Собаки брели, озираясь с опаской, И жались к подпаску, и ждали беды. По той же дороге, чрез эту же местность Шло несколько ангелов в гуще толпы.

Вот видений запоздалых Пламенная тень. Все лучи моей свободы Заалели там. Здесь снега и непогоды Окружили храм. Все виденья так мгновенны - Буду ль верить им? Но Владычицей вселенной, Красотой неизреченной, Я, случайный, бедный, тленный, Может быть, любим. Дни свиданий, дни раздумий Стерегут в тиши Ждать ли пламенных безумий Молодой души?

Иль, застывши в снежном храме Не открыв лица, Встретить брачными дарами Вестников конца? На весенний праздник света Я зову родную тень. Приходи, не жди рассвета, Приноси с собою день! Новый день - не тот, что бьется С ветром в окна по весне! Пусть без умолку смеется Небывалый день в окне! Мы тогда откроем двери, И заплачем, и вздохнем, Наши зимние потери С легким сердцем понесем Или устал ты до времени, Просишь забвенья могил, Сын утомленного племени, Чуждый воинственных сил?

Ищешь ты кротости, благости, Где ж молодые огни? Вот и задумчивой старости К нам придвигаются дни. Негде укрыться от времени - Будет и нам череда Бедный из бедного племени! Ты не любил никогда! Сны безотчетны, ярки краски, Я не жалею бледных звезд. Смотри, как солнечные ласки В лазури нежат строгий крест.

Так-этим ласкам близ закага Он отдается, как и мы, Затем, что Солнцу нет возврата Из надвигающейся тьмы. Оно зайдет, и, замирая, Утихнем мы, погаснет крест, - И вновь очнемся, отступая В спокойный холод бледных звезд.

Мы живем в старинной келье У разлива вод. Здесь весной кипит веселье, И река поет. Но в предвестие веселий, В день весенних бурь К нам прольется в двери келий Светлая лазурь. И полны заветной дрожью Долгожданных лет Мы помчимся к бездорожью В несказанный свет. Верю в Солнце Завета, Вижу зори вдали. Жду вселенского света От весенней земли. Всё дышавшее ложью Отшатнулось, дрожа.

Предо мной - к бездорожью Золотая межа. Заповеданных лилий Прохожу я леса. Полны ангельских крылий Надо мной небеса. Непостижного света Задрожали струи. Верю в Солнце Завета, Вижу очи Твои. Ты - божий день. Мои мечты - Орлы, кричащие в лазури. Под гневом светлой красоты Они всечасно в вихре бури. Стрела пронзает их сердца, Они летят в паденьи диком Но и в паденьи - нет конца Хвалам, и клёкоту, и крикам! Целый день передо мною, Молодая, золотая, Ярким солнцем залитая, Шла Ты яркою стезею.

Так, сливаясь с милой, дальней, Проводил я день весенний И вечерней светлой тени Шел навстречу, беспечальный. Дней блаженных сновиденье - Шла Ты чистою стезею. О, взойди же предо мною Не в одном воображеньи!

Успокоительны, и чудны, И странной тайной повиты Для нашей жизни многотрудной Его великие мечты. Туманы призрачные сладки - В них отражен Великий Свет. И все суровые загадки Находят дерзостный ответ -. В одном луче, туман разбившем, В одной надежде золотой, В горячем сердце - победившем И хлад, и сумрак гробовой.

Жизнь медленная шла, как старая гадалка, Таинственно шепча забытые слова. Вздыхал о чем-то я, чего-то было жалко, Какою-то мечтой горела голова. Остановясь на перекрестке, в поле, Я наблюдал зубчатые леса.

Но даже здесь, под игом чуждой воли, Казалось, тяжки были небеса. И вспомнил я сокрытые причины Плененья дум, плененья юных сил. А там, вдали - зубчатые вершины День отходящий томно золотил Скажи, чего мне жалко? Какой мечтой пылает голова? Таинственно, как старая гадалка, Мне шепчет жизнь забытые слова. Травы спят красивые, Полные росы. В небе - тайно лживые Лунные красы. Этих трав дыхания Нам обманный сон. Я в твои мечтания Страстно погружен. Обними - и встретимся, Спрячемся в траве, А потом засветимся В лунной синеве.

Мой вечер близок и безволен. Чуть вечереют небеса, - Несутся звуки с колоколен, Крылатых слышу голоса. Ты - ласковым и тонким жалом Мои пытаешь глубины, Слежу прозрением усталым За вестью чуждой мне весны.

Меж нас - случайное волненье. Случайно сладостный обман - Меня обрек на поклоненье, Тебя призвал из белых стран. И в бесконечном отдаленьи Замрут печально голоса, Когда окутанные тенью Мои погаснут небеса.

Я жалок в глубоком бессильи, Но Ты всё ясней и прелестней. Там бьются лазурные крылья, Трепещет знакомая песня. Пускай не избегну неволи, Пускай безнадежна утрата,- Ты здесь, в неисходной юдоли, Безгневно взглянула когда-то! Ловлю дрожащие, хладеющие руки; Бледнеют в сумраке знакомые черты!.. Моя ты, вся моя - до завтрашней разлуки, Мне всё равно - со мной до утра ты. Последние слова, изнемогая, Ты шепчешь без конца, в неизреченном сне.

И тусклая свеча, бессильно догорая, Нас погружает в мрак, - и ты со мной, во мне. Прошли года, и ты - моя, я знаю, Ловлю блаженный миг, смотрю в твои черты, И жаркие слова невнятно повторяю До завтра ты - моя На темном пороге тайком Святые шепчу имена.

Я слушаю вздохи твой В каком-то несбыточном сне Слова о какой-то любви Но снова кругом тишина, И плачущий голос затих И снова шепчу имена Безумно забытых святых. Всё призрак - всё горе - всё ложь! Дрожу, и молюсь, и шепчу О, если крылами взмахнешь, С тобой навсегда улечу!.. Я медленно сходил с ума У двери той, которой жажду.

Весенний день сменяла тьма И только разжигала жажду. Я плакал, страстью утомясь, И стоны заглушал угрюмо. Уже двоилась, шевелясь, Безумная, больная дума. И проникала в тишину Моей души, уже безумной, И залила мою весну Волною черной и бесшумной. Весенний день сменяла тьма, Хладело сердце над могилой. Я медленно сходил с ума, Я думал холодно о милой. Весна в реке ломает льдины И милых мертвых мне не жаль: Преодолев мои вершины, Забыл я зимние теснины И вижу голубую даль.

Что сожалеть в дыму пожара, Что сокрушаться у креста, Когда всечасно жду удара Или божественного дара Из Моисеева куста! Утомленный, я терял надежды, Подходила темная тоска. Забелели чистые одежды, Задрожала тихая рука. Долина потонула В безысходном, в непробудном сне Ты сошла, коснулась и вздохнула, - День свободы завтра мне? Странных и новых ищу на страницах Старых испытанных книг, Грежу о белых исчезнувших птицах, Чую оторванный миг. Жизнью шумящей нестройно взволнован, Шопотом, криком смущен, Белой мечтой неподвижно прикован К берегу поздних времен.

Белая Ты, в глубинах несмутима, В жизни - строга и гневна. Тайно тревожна и тайно любима, Дева, Заря, Купина. Блёкнут ланиты у дев златокудрых, Зори не вечны, как сны. Терны венчают смиренных и мудрых Белым огнем Купины. Днем вершу я дела суеты, Зажигаю огни ввечеру.

Безысходно туманная - ты Предо мной затеваешь игру. Я люблю эту ложь, этот блеск, Твой манящий девичий наряд. Вечный гомон и уличный треск, Фонарей убегающий ряд. Я люблю, и любуюсь, и жду Переливчатых красок и слов. Подойду и опять отойду В глубины протекающих снов. Как ты лжива и как ты бела! Мне же по сердцу белая ложь.. Завершая дневные дела, Знаю - вечером снова придешь. Люблю высокие соборы, Душой смиряясь, посещать, Входить на сумрачные хоры, В толпе поющих исчезать. Боюсь души моей двуликой И осторожно хороню Свой образ дьявольский и дикий В сию священную броню.

В своей молитве суеверной Ищу защиты у Христа. Но из-под маски лицемерной Смеются лживые уста. И тихо, с измененным ликом, В мерцаньи мертвенном свечей, Бужу я память о Двуликом В сердцах молящихся людей.

Вот - содрогнулись, смолкли хоры, В смятеньи бросились бежать. Люблю высокие соборы, Душой смиряясь, посещать. Я тишиною очарован Здесь - на дорожном полотне.

К тебе я мысленно прикован В моей певучей тишине. Там ворон каркает высоко, И вдруг - в лазури потонул Из бледноватого далека Железный возникает гул. Вчера твое я слышал слово, С тобой расстался лишь вчера, Но тишина мне шепчет снова: Не так нам встретиться пора.

Вдали от суетных селений, Среди зеленой тишины Обресть утраченные сны Иных, несбыточных волнений. Ты открыла веселые окна. День смеялся и гас. Ты следила одна Облаков розоватых волокна. Смех прошел по лицу, но замолк и исче: Что же мимо прошло и смутило? Ухожу в розовеющий лес Ты забудешь меня, как простила.

Там - в улице стоял какой-то дом, И лестница крутая в тьму водила. Там открывалась дверь, звеня стеклом, Свет выбегал, - и снова тьма бродила. Там в сумерках белел дверной навес Под вывеской "Цветы", прикреплен болтом. Там гул шагов терялся и исчез На лестнице - при свете лампы жолтом. Там наверху окно смотрело вниз, Завешанное неподвижной шторой, И, словно лоб наморщенный, карниз Гримасу придавал стене - и взоры Там, в сумерках, дрожал в окошках свет, И было пенье, музыка и танцы.

А с улицы - ни слов, ни звуков нет, - И только стекол выступали глянцы. По лестнице над сумрачным двором Мелькала тень, и лампа чуть светила. Вдруг открывалась дверь, звеня стеклом, Свет выбегал, и снова тьма бродила. Мы встречались с тобой на закате. Ты веслом рассекала залив. Я любил твое белое платье, Утонченность мечты разлюбив.

Были странны безмолвные встречи. Впереди - на песчаной косе Загорались вечерние свечи. Кто-то думал о бледной красе. Приближений, сближений, сгорании Не приемлет лазурная тишь Мы встречались в вечернем тумане, Где у берега рябь и камыш. Ни тоски, ни любви, ни обиды, Всё померкло, прошло, отошло.. Белый стан, голоса панихиды И твое золотое весло. Тебя скрывали туманы, И самый голос был слаб.

Я помню эти обманы, Я помню, покорный раб. Тебя венчала корона Еще рассветных причуд. Я помню ступени трона И первый твой строгий суд. И лилий полны объятья, И ты без мысли глядишь. Кто знает, где это было? Какие слова говорила, Говорила ли ты тогда?

Но разве мог не узнать я Белый речной цветок, И эти бледные платья, И странный, белый намек? В окошко закрытое Горькая мудрость стучит. Всё ликованье забытое Перелетело в зенит. Меня не обманешь ты. Смейся же, светлая тень! В небе купаться устанешь ты - Вечером сменится день. Сменится мертвенной скукою - Краски поблёкнут твои Когда святого забвения Кругом недвижная тишь, - Ты смотришь в тихом томлении, Речной раздвинув камыш. Я эти травы зеленые Люблю и в сонные дни.

Не в них ли мои потаенные, Мои золотые огни? Ты смотришь тихая, строгая, В глаза прошедшей мечте. Избрал иную дорогу я, - Иду, - и песни не те Вот скоро вечер придвинется, И ночь - навстречу судьбе: Тогда мой путь опрокинется, И я возвращусь к Тебе. Но, может быть, В своем непостижимом строе Могла исчерпать и избыть Всё мной любимое, земное.. И нет разлуки тяжелей: Тебе, как роза, безответной, Пою я, серый соловей, В моей темнице многоцветной! Брожу в стенах монастыря, Безрадостный и темный инок.

Чуть брежжит бледная заря, - Слежу мелькания снежинок. Ах, ночь длинна, заря бледна На нашем севере угрюмом. У занесенного окна Упорным предаюся думам. Один и тот же снег - белей Нетронутой и вечной ризы. И вечно бледный воск свечей, И убеленные карнизы. Мне странен холод здешних стен И непонятна жизни бедность. Меня пугает сонный плен И братии мертвенная бледность. Заря бледна и ночь долга, Как ряд заутрень и обеден. Ах, сам я бледен, как снега, В упорной думе сердцем беден На ржавых петлях открываю ставни, Вдыхаю сладко первые струи.

С горы спустился весь туман недавний И, белый, обнял пажити мои. Там рассвело, но солнце не всходило Я ожиданье чувствую вокруг. Тебя не разбудила Моя мечта, мой безмятежный друг. Я бодрствую, задумчивый мечтатель: У изголовья, в тайной ворожбе, Твои черты, философ и ваятель, Изображу и передам тебе. Когда-нибудь в минуту восхищенья С ним заодно и на закате дня, Даря ему свое изображенье, Ты скажешь вскользь: Хоронил я тебя, и, тоскуя, Я растил на могиле цветы, Но в лазури, звеня и ликуя, Трепетала, блаженная, ты.

И к родимой земле я клонился, И уйти за тобою хотел, Но, когда я рыдал и молился, Звонкий смех твой ко мне долетел. Похоронные слезы напрасны - Ты трепещешь, смеешься, жива! И растут на могиле прекрасной Не цветы - огневые слова! Ушли в туман мечтания, Забылись все слова.

About the Author: Аггей