Written by: Posted on: 08.08.2014

Первое солнышко геннадий снегирев

У нас вы можете скачать книгу первое солнышко геннадий снегирев в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Как я помогал маме мыть пол. Когда споткнётся дед мороз Новогодняя сказка. Коньки купили не напрасно. Мы играем в Антарктиду. Неохота всё время пешком ходить. Никакой я горчицы не ел. Я пуговицу себе сам пришил! Двадцать лет под кроватью. Запах неба и махорочки. Как я гостил у дяди Миши. Красный шарик в синем небе. Мотогонки по отвесной стене. На Садовой большое движение.

Надо иметь чувство юмора. Не хуже вас, цирковых. Одна капля убивает лошадь. Пожар во флигеле, или подвиг во льдах Поют колеса — тра-та-та. Расскажите мне про Сингапур. Сражение у Чистой речки.

Третье место в стиле баттерфляй. Человек с голубым лицом. Белый конь с золотой гривой. Гоглёнок, или три мира. Два белых, третий — как снег. Дед мороз и весна. Как Лис Ежа Перехитрил. Как муравьишка домой спешил. Как муха медведя от смерти спасла. Как я хотел зайцу соли на хвост насыпать. Лесной колобок — колючий бок. Метельки, или тысяча и один день. Репортаж со стадиона Жукамо. Росянка — комариная смерть. Хитрый лис и умная Уточка. Самые весёлые люди на земле. Товарищ Саркис и его отряд. Ежи Рукавица и Катушка.

Каштанка, Бишка и Запятайка. Морские львы Лео, Пицци и Васька. Ослик и пятый океан. Деревянный гость, или сказка об очнувшейся кукле и господине Кивакеле.

Индийская сказка о четырех глухих. Отрывки из журнала Маши. Как воевода своим умом зажил. Фантеркок — маленький кукольник, сын прачки. Царь, девица и серебряная спица. Два друга в четырех сапогах. Дядюшка Шорох и шуршавы. Кот в сапогах с секретами. Лекарство от семидесяти семи болезней. Первоклассник Митя и кролик Ушки-на-Макушке. Сказка о Пичвучине и мальчике Онно. Собака на картофельном поле. Сказание о гордом Аггее.

Как воробей на камчатке побывал. Как лягушки чай пили. Про цыплёнка, солнце и медвежонка. Наши дела и новости: О том, как старушка чернила покупала. Сказка о том, как жила-была последняя Муха. Сказка про Комара Комаровича — длинный нос и мохнатого Мишу — короткий хвост. Сказка про славного царя Гороха и его прекрасных дочерей царевну Кутафью и царевну Горошинку. Сказка про Храброго Зайца — длинные уши, косые глаза, короткий хвост.

Сказочка про Воронушку — чёрную головушку и жёлтую птичку Канарейку. Быль-небыль про железную гору. Как Новый год не пришел. Как Огонь Воду замуж взял. Как солнышко электрическую лампочку зажгло. Как Тата голос выплакала. Как я через лапти в люди вышел. Луна, Лужица и Бельмо на вороньем глазу. Маляр с золотой медалью.

Маркел-Самодел и его дети. Милорд-Горбун и говорящая гвоздика. Про торопливую Куницу и терпеливую Синицу. Семь королей и одна королева. Семьсот семьдесят семь мастеров. Сказка о большом колоколе. Сказка о старой ведьме.

Фока — на все руки дока. Царь Горох и царица Курица. Захочешь есть — говорить научишься. Как Томка научился плавать. Как Томка не показался глупым. Почему Тюпа не ловит птиц. Почему Тюпу прозвали Тюпой. Главное - ничего не бояться! Как добраться до Антарктиды? Девочка с разными бантами. Как мы искали партизан. Мой друг Лёня Савочкин.

Не будем думать о плохом Первый день настоящей войны. Платье в серый горошек. Как львы между собой сговорились. Корзина с еловыми шишками. Ерунда на постном масле. Когда я была маленькая. От души и на память. Как волки учат своих детей. Как дядя рассказывал про то, как он ездил верхом. Как мальчик рассказывал о том, как он дедушке нашел пчелиных маток. Как мальчик рассказывал про то, как его не взяли в город.

Как мужик гусей делил. Как мужик убрал камень. Как тетушка рассказывала о том, как она выучилась шить. Как тетушка рассказывала о том, как у нее был ручной воробей — живчик.

Как я в первый раз убил зайца Рассказ барина. Как я выучился ездить верхом. Конец Бульки и Мильтона. Охота пуще неволи Рассказ охотника. Рассказ мужика о том, за что он старшего брата своего любит. Солдаткино житье Рассказ мужика. Царский сын и его товарищи. Что случилось с Булькой в Пятигорске. Король с раскрашенной картинки. Скaзкa про Ивaнa, искaвшего счaстье. Фея в медвежьей берлоге.

Таня въезжает в деревню. Дядя Ну и тетя Ох. Жиробей и Божья Слоновка. Кот, который умел петь. Кошкин городок новогодняя сказка. От тебя одни слезы. Сказка о диком городе. Сказка про веник и палку. Сказка с тяжелым концом. Голубь, облетевший весь мир. Как у нас появились голуби. На берегу Студёного моря. Почему голуби не летают клином.

Синехвостая — дочь Верной. О том, как Ленину подарили рыбу. Рассказ о том, как Ленин купил одному мальчику игрушку. Рассказ о том, как Ленин перехитрил жандармов. Волшебство из-под кровати, часть вторая. Волшебство из-под кровати, часть первая. Гришка, который живёт на крыше. Детский сад для зонтиков. Добрые дела по расписанию. Жизнь Котофея Эдуардовича, рассказанная им самим.

Как Мастер Черешня познакомился с поленом. Контракт на миллиард улыбок. Лапы, хвосты и злодейства. Лялька, Гришка и блины. Ночные приключения волшебника Васи.

О гномах и министерстве снега. Переполох на ежиной почте. Приключения Сони в Волшебном лесу. Самый необычный мальчик на земле. Сказка о маленькой фее. Сказка, рассказанная в субботу. Старушка-невидимка и другие дачные приключения. Котенок, который любил ходить в гости. Котенок, который умел лаять.

Откуда у ежа колючки? Почему у зайца длинные ноги? Сказка о грустном зайчонке. Сказка про коварного кота и доверчивого пса Барбоса. Букашка, которая хотела стать большой. Ежик, которого можно было погладить. Зеленый лягушонок и желтая кувшинка.

Как две лисы нору делили. Как ослик Алфавит учился уважать старших. Как утенок Крячик свою тень потерял. Как Чернобурчик в футбол играл. Как щенок Тявка учился кукарекать. Кролик, который никого не боялся.

Мышонок Крошка выходит на лед. Осколок луны на черепичной крыше. Сказка о знаменитом крокодиле и не менее знаменитом лягушонке. Сказка о перевернутои черепахе. Упрямый, упрямыи, упрямый Ослик. Фонтан, который умел плавать. О чем шепчутся раки. Разговор птиц и зверей. День рождения старой ели. Как кошка на дачу собиралась. Как у зайчонка зуб болел. Правдивая история о садовнике. Сказка о веселой пчеле. Сказка о старой вазе. Сказка об осеннем ветре.

Сказка про старый дом. Сказка про старый пень. Сказка про щенка и старую тапочку. Хорошо, что хорошо кончается. Витязь с острова Врангеля. Галашка — живой Чебурашка. Ежонок Тимка и мышонок Невидимка. И заяц способен на подвиг. Как появилась у меня звериная семья. Как свинья стала рысаком.

Пашка снова на манеже. Первый зритель — Ромка Ракетоноситель. Подарок больше не опасен. Семёнов-младший и его дед. Чрезвычайное происшествие, или Чичи-проказница. О чем напомнила картина. Что случилось с Николенко. Заяц Коська и Родничок. Как ежа Кирюху лечили. Как заяц Коська капусту поливал. Как заяц Коська лису Лариску ловил. Лиса Лариска и белка Ленка. Сом Самсон и медведь Потап. Старый лось около стога сена.

Арбуз с творогом и колбасой. Четыре с половиной литра. Приключения Незнайки и его друзей. Коротышки из Цветочного города. Поход Винтика и Шпунтика в город Змеёвку. В гостях у Смекайлы.

Как Незнайка был музыкантом. Возвращение Винтика и Шпунтика. Как Незнайка был художником. Как Незнайка сочинял стихи. Как Незнайка катался на газированном автомобиле. Как Знайка придумал воздушный шар. Мяч и песочные пироги. Во всём виноват Фарадей.

Где живёт хвостик радуги. День рожденья вверх ногами. Как звуки в телевизоре поселились. Как мы на люстре висели. Как мы перевернули дом. Как мы поздравляли маму. Как мы поздравляли папу. Как мы смотрели телевизор. Как папа клопов гонял. Как первоклассник Васька стал гордостью школы. Как удав мальчика проглотил.

Мои родители - оптимисты. Мы понимаем друг друга. О мороженом и забастовках. Папа издает странные звуки. По усам да в бочонок. Что мы ловили в ванной. В поле съезжаются, родом не считаются. Сказание о храбром витязе Укроме-табунщике. Сказка о медведе костоломе и об Иване, купецком сыне.

Сказка о Никите Вдовиниче. Возраст выносливых и тепеливых. Земля имеет форму репы. Лазоревый петух моего детства. Приснится же перед рассветом. Сальто-мортале с подкидной доски. Из приключений Яшки Кошкина в Лиловых горах.

Разные авторы Аленький цветочек. Люся и дедушка Крылов. О мыши,которая легкомысленно забралась в чемодан. Отчего Моисей не улыбался, когда был маленьким. Сказка о лысом пророке Елисее, о его медведице и о детях.

Дедушка, бабушка, Герхард и Густав. Если хочешь писать о героях…. Каждая улица дышит смертью. Как Сотая стала Первой. Море справа, горы слева. На Берлин идут машины. Три часа по берлинскому времени. Последние метры война считает.

Ранен в бою солдат. Руки кверху, фельдмаршал Паулюс! С Букрина, с Лютежа? Хороши у гиганта лапы. Как куры научились плавать. Лето, очень плохое лето…. Светка, Алешка и Мама. Светлана — наша Сейдеш. Я люблю нашу улицу…. Снеговик с добрым лицом.

Под крышей из облаков. Чтобы стало совсем хорошо. В самое жаркое воскресенье, которое было в лесу. В сладком морковном лесу. Заяц, Ослик, Медвежонок и чудесные облака.

Как Ёжик с Медвежонком приснились Зайцу. Как Ёжик с Медвежонком протирали звезды. Как Ёжик ходил встречать рассвет. Как Ослик с Медвежонком победили Волка. Как Ослик, Ёжик и Медвежонок встречали Новый год. Как Ослик, Ёжик и Медвежонок писали друг другу письма. Как Ослику приснился страшный сон. Как Слон ходил в гости к Ёжику.

Когда ты прячешь солнце, мне грустно. Мы будем приходить и дышать. Не смотри на меня так, Ёжик. Однажды в солнечный день. Поросенок в колючей шубке. Правда, мы будем всегда? Разрешите с вами посумерничать. Солнечный Заяц и Медвежонок.

Теплым тихим утром посреди зимы. Федя, Тося и паровозы. Мальчик и две собаки. Артелью работал, один за стол садился. Брюки восемнадцать верст длины. В одно время в двух гостях гошшу. За дровами и на охоту. Как парень к попу в работники нанялся. Как поп работницу нанимал. Как соль попала за границу. Как я чиновников потешил. Ледяной потолок над деревней.

Медведь от поповского нашествия избавил. Месяц с небесного чердака. Моей горячностью старушонки нагрелись. На корабле через Карпаты. На треске в море гуляю. Пляшет самовар, пляшет печка. Поросенок из пирога убежал. С промыслом мимо чиновников. Своим жаром баню грею. Сила моей песни плясовой. Уйма в город на свадьбу пошла. Царь в поход собрался. Чтобы всего себя не разбудить. Под веником кто-то был. Дом для плохого настроения. Дом для хорошего настроения.

Зима за день покажется. Жердяя звать не надо. Зимой у Бабы Яги. Вот беда, беда, огорчение! Я хочу видеть укротителя. Как моржи с белыми медведями поссорились. Как мышонок со всем миром разговаривал. Как на самом-самом Севере лисицы на уток охотятся. Моя кошка Джина Лоллобриджида. Про таракана Шурупика, мышку Сусанну и попугая Костю-одессита.

Шурка — дважды эмигрант Советского Союза. Как Воробей тёплый угол искал. И все три воробья захотели перелететь через розы и трубу, но ударились прямо об стену. И розы, и труба были нарисованные — большая великолепная картина, которую художник написал по своему наброску.

Можете вы это понять? Все они обзавелись семьями, или поженились, или как там еще это назвать. У них были птенцы, и каждый, разумеется, был прекраснее и умнее всех птенцов на свете. Самой старшей из воробьев, родившихся в ласточкином гнезде, была воробьиха. Она осталась в девицах, и у нее не было ни своего гнезда, ни птенцов. И вот ей вздумалось отправиться в какойнибудь большой город, и она полетела в Копенгаген. Близ королевского дворца, на самом берегу канала, где стояли лодки с яблоками и глиняной посудой, увидела она большой разноцветный дом.

Окна, широкие внизу, суживались кверху. Воробьиха посмотрела в окно, посмотрела в другое, и ей показалось, будто она заглянула в чашечки тюльпанов: На крыше здания стояла бронзовая колесница с бронзовыми конями, которыми правила богиня победы.

Это был музей Торвальдсена. Но тут она побольше павлина. Воробьиха еще с детства помнила, как мать рассказывала о самой большой красоте, какую ей довелось увидеть. Затем она слетела вниз, во двор. Там тоже было чудесно. На стенах были нарисованы пальмы и разные ветви, а посреди двора стоял большой цветущий розовый куст. Он склонял свои свежие ветви, усыпанные розами, к могильной плите.

Воробьиха подлетела к ней, увидав там еще нескольких воробьев. И она трижды шаркнула левою лапкой. Этим приветствием она из года в год встречала всех воробьев, но никто не понимал его — раз расставшиеся встречаются не каждый день, — и теперь она повторила его просто по привычке.

Из боковых комнат, где стояли великолепные статуи, выходило во двор много людей. Все подходили к каменной плите, под которой покоился великий мастер, изваявший все эти мраморные статуи, и долго-долго стояли возле нее молча, с задумчивым, но светлым выражением на лице.

Некоторые собирали опавшие розовые лепестки и прятали их на память. Среди посетителей были и прибывшие издалека — из Англии, Германии, Франции. Самая красивая из дам взяла одну розу и спрятала ее у себя на груди. Видя все это, воробьи подумали, что здесь царствуют розы и что все здание построено исключительно для них. По мнению воробьев, это было уж слишком большою честью для роз, но так как все люди выказывали им такое уважение, то и воробьи не захотели отставать от них.

Прошло немного времени, и они узнали в розах своих старых соседей. И это действительно было так. Художник, срисовавший розовый куст и обгорелые развалины дома, выпросил у хозяев позволение выкопать куст и подарил его строителю музея.

Прекраснее этих роз не было на свете, и строитель посадил весь куст на могиле Торвальдсена. И теперь розы цвели над ней как живое воплощение красоты и отдавали свои алые душистые лепестки на память людям, приезжавшим сюда из далеких стран. Тут каждый день словно великий праздник. Мы-то знаем, откуда они взялись — с деревенского пруда! Ишь, в какую честь попали! Вот уж истинно счастье дается иным во сне. И что хорошего в этих красных кляксах, ума не приложу.

А вон торчит увядший лепесток. И они клевали его до тех пор, пока он не упал, но розовый куст стоял все такой же свежий и зеленый. Розы благоухали на солнце над могилой Торвальдсена и склонялись к самой плите, как бы венчая своей красотой его бессмертное имя. Много сказок рассказывают аисты своим птенцам — все про болота да про трясины.

Сказки, конечно, приноравливаются к возрасту и понятиям птенцов. Одну из самых длинных и старых сказок, известных у аистов, знаем и мы все. В ней рассказывается о Моисее, которого мать пустила в корзинке по волнам Нила, а дочь фараона нашла и воспитала. Впоследствии он стал великим человеком, но где похоронен — никому неизвестно. Так оно, впрочем, сплошь да рядом бывает. Другой сказки никто не знает, может быть, именно потому, что она родилась у нас, здесь.

Вот уже с тысячу лет, как она переходит из уст в уста, от одной аистихи — мамаши к другой, и каждая аистиха рассказывает ее все лучше и лучше, а мы теперь расскажем лучше их всех! Первая пара аистов, пустившая эту сказку в ход и сама принимавшая участие в описываемых в ней событиях, всегда проводила лето на даче в Дании, близ Дикого болота, в Венсюсселе, то есть в округе Иеринг, на севере Ютландии — если уж говорить точно.

Гнездо аистов находилось на крыше бревенчатого дома викинга. В той местности и до сих пор еще есть огромное болото; о нем можно даже прочесть в официальном описании округа.

Местность эта — говорится в нем — была некогда морским дном, но потом дно поднялось; теперь это несколько квадратных миль топких лугов, трясин и торфяных болот, поросших морошкой да жалким кустарником и деревцами. Над всей местностью почти постоянно клубится густой туман. Лет семь — десять тому назад тут еще водились волки — Дикое болото вполне заслуживало свое прозвище! Представьте же себе, что было тут тысячу лет тому назад!

Конечно, и в те времена многое выглядело так же, как и теперь: Но каждый человек, кто бы он ни был, раб или охотник, мог проваливаться в трясину и тысячу лет тому назад, так же как теперь: Его можно было бы назвать и трясинным царем, но болотный царь звучит как-то лучше.

К тому же и аисты его так величали. О правлении болотного царя мало что и кому известно, да оно и лучше, пожалуй. Недалеко от болота, над самым Лим-фиордом, возвышался бревенчатый замок викинга, в три этажа, с башнями и каменными подвалами. На крыше его свили себе гнездо аисты. Аистиха сидела на яйцах в полной уверенности, что сидит не напрасно! Она таки явилась сюда, дочка-то нашего египетского хозяина!

Не побоялась такого путешествия! А теперь и поминай ее как звали! Да они ведь из рода фей! Ты знаешь, как вредно заставлять меня ждать, когда я сижу на яйцах! Эти каждый год прилетают на север купаться, чтобы помолодеть! Ну, прилететь-то она прилетела, да и тю-тю! Но видна птица по полету! Я сейчас же сказал себе: Ты ведь такая же чуткая, мать! Тоже сразу видишь, в чем дело! Приподымись чуточку, и ты отсюда увидишь краешек его! Там-то, на поросшей тростником трясине, лежал большой ольховый пень.

Лебедки уселись на него, захлопали крыльями и огляделись кругом; потом одна из них сбросила с себя лебединые перья, и я узнал нашу египетскую принцессу. Платья на ней никакого не было, но длинные черные волосы одели ее, как плащом. Я слышал, как она просила подруг присмотреть за ее перьями, пока она не вынырнет с цветком, который померещился ей под водою. Те пообещали, схватили ее оперение в клювы и взвились с ним в воздух.

Куда же это они? Должно быть, и она спросила их о том же. Ответ был яснее ясного. Они взвились в воздух и крикнули ей сверху: Не летать тебе больше лебедкой! Пушинки так и запорхали в воздухе, словно снежинки, а скверных принцесс и след простыл! Слезы так и бежали ручьями на ольховый пень, и вдруг он зашевелился! Это был сам болотный царь — тот, что живет в трясине. Я видел, как пень повернулся, глядь — уж это не пень!

Он протянул свои длинные, покрытые тиной ветви-руки к принцессе. Бедняжка перепугалась, спрыгнула и пустилась бежать по трясине. Мне не сделать по ней двух шагов, не то что ей! Она сейчас же провалилась вниз, а за ней и болотный царь.

Он-то и втянул ее туда! Только пузыри пошли по воде, и — все! Теперь принцесса похоронена в болоте. Не вернуться ей с цветком на родину. Ах, ты бы не вынесла такого зрелища, женушка! Ведь это может повлиять на яйца!.. А принцесса выпутается из беды! Вот случись что-нибудь такое со мной, с тобой или с кем-нибудь из наших, тогда бы — пиши пропало!

Вдруг в один прекрасный день аист увидел, что со дна болота тянется кверху длинный зеленый стебелек; потом на поверхности воды оказался листочек; он рос, становился все шире и шире. Затем выглянул из воды бутон, и, когда аист пролетел над болотом, он под лучами солнца распустился, и аист увидел в чашечке цветка крошечную девочку, словно сейчас только вынутую из ванночки. Девочка была так похожа на египетскую принцессу, что аист сначала подумал, будто это принцесса, которая опять стала маленькою, но, рассудив хорошенько, решил, что, вернее, это дочка египетской принцессы и болотного царя.

Вот почему она и лежит в кувшинке. У жены викинга нет детей, а она часто говорила, что ей хочется иметь малютку… Меня все равно обвиняют, что я приношу в дом ребятишек, так вот я и взаправду притащу эту девочку жене викинга, то-то обрадуется! И аист взял малютку, полетел к дому викинга, проткнул в оконном пузыре клювом отверстие, положил ребенка возле жены викинга, а потом вернулся в гнездо и рассказал обо всем жене.

Птенцы тоже слушали — они уже подросли. Отлет-то ведь на носу! У меня даже под крыльями чесаться начинает. Кукушки и соловьи уже улетели, а перепелки поговаривают, что скоро начнет дуть попутный ветер. Птенцы наши постоят за себя на маневрах, уж я-то их знаю! И обрадовалась же супруга викинга, найдя утром у своей груди крошечную прелестную девочку!

Она принялась целовать и ласкать малютку, но та стала кричать и отбиваться ручонками и ножонками; ласки, видимо, были ей не по вкусу. Наплакавшись и накричавшись, она наконец уснула, и тогда нельзя было не залюбоваться прелестным ребенком! Жена викинга не помнила себя от радости; на душе у нее стало так легко и весело, — ей пришло на ум, что и супруг ее с дружиной явится также нежданно, как малютка!

И вот она поставила на ноги весь дом, чтобы успеть приготовиться к приему желанных гостей. По стенам развешали ковры собственной ее работы и работы ее служанок, затканные изображениями тогдашних богов Одина, Тора и Фрейи. Рабы чистили старые щиты и тоже украшали ими стены; по скамьям были разложены мягкие подушки, а на очаг, находившийся посреди главного покоя, навалили груду сухих поленьев, чтобы сейчас же можно было развести огонь.

Под вечер жена викинга так устала от всех этих хлопот, что уснула как убитая. Проснувшись рано утром, еще до восхода солнца, она страшно перепугалась: Она вскочила, засветила лучину и осмотрелась: Жена викинга в порыве отвращения схватила тяжелый железный дверной болт и хотела убить жабу, но та устремила на нее такой странный, скорбный взгляд, что она не решилась ее ударить.

Еще раз осмотрелась она кругом; жаба испустила тихий стон; тогда жена викинга отскочила от постели к отверстию, заменявшему окно, и распахнула деревянную ставню. В эту минуту как раз взошло солнце; лучи его упали на постель и на жабу… В то же мгновение широкий рот чудовища сузился, стал маленьким, хорошеньким ротиком, все тело вытянулось и преобразилось — перед женой викинга очутилась ее красавица дочка, жабы же как не бывало. Ведь тут лежит мое собственное дитя, мой эльф!

Не в этот день и не на другой вернулся сам викинг, хотя и был уже на пути домой. Задержал его встречный ветер, который теперь помогал аистам, а им надо было лететь на юг. Да, ветер, попутный одному, может быть противным другому! Прошло несколько дней, и жена викинга поняла, что над ребенком тяготели злые чары.

Днем девочка была прелестна, как эльф, но отличалась злым, необузданным нравом, а ночью становилась отвратительною жабой, но с кротким и грустным взглядом. В девочке как бы соединялись две натуры: Кто мог снять с ребенка злые чары?

Жена викинга и горевала и боялась, и все-таки привязывалась к бедному созданию все больше и больше. Она решила ничего не говорить о колдовстве мужу: А жене викинга жаль было девочку, и она хотела устроить так, чтобы супруг ее видел ребенка только днем. Однажды утром над замком викинга раздалось шумное хлопанье крыльев, — на крыше отдыхали ночью, после дневных маневров, сотни пар аистов, а теперь все они взлетели на воздух, чтобы пуститься в дальний путь.

Мы отправляемся за границу! В ту же минуту над степью прокатился звук рога: Они вернулись с богатою добычей от берегов Галлии, где, как и в Британии, народ в ужасе молился: Вот пошло веселье в замке викинга!

В большой покой вкатили целую бочку меда; запылал костер, закололи лошадей, готовился пир на весь мир. Главный жрец окропил теплою лошадиною кровью всех рабов. Сухие дрова затрещали, дым столбом повалил к потолку, с балок сыпалась на пирующих мелкая сажа, но к этому им было не привыкать стать. Гостей богато одарили; раздоры, вероломство — все было забыто; мед лился рекою; подвыпившие гости швыряли друг в друга обглоданными костями в знак хорошего расположения духа.

Скальд, нечто вроде нашего певца и музыканта, но в то же время и воин, который сам участвовал в походе и потому знал, о чем поет, пропел песню об одержанных ими в битвах славных победах.

Каждый стих сопровождался припевом: Жена викинга сидела на почетном месте, разодетая, в шелковом платье; на руках ее красовались золотые запястья, на шее — крупные янтари. Скальд не забывал прославить и ее, воспел и сокровище, которое она только что подарила своему супругу. Последний был в восторге от прелестного ребенка; он видел девочку только днем во всей ее красе. Дикость ее нрава тоже была ему по душе. Из нее выйдет, сказал он, смелая воительница, которая сумеет постоять за себя.

Она и глазом не моргнет, если опытная рука одним взмахом острого меча сбреет у нее в шутку густую бровь! Бочка с медом опустела, вкатили новую, — в те времена люди умели пить! Правда, и тогда уже была известна поговорка: Знали все и другую поговорку: Веселье так и кипело! Ночью рабы, растянувшись на теплой золе, раскапывали жирную сажу и облизывали пальцы.

То-то хорошее было времечко! В этом же году викинг еще раз отправился в поход, хотя и начались уже осенние бури. Но он собирался нагрянуть с дружиной на берега Британии, а туда ведь было рукой подать: Супруга его опять осталась дома одна с малюткою, и скоро безобразная жаба с кроткими глазами, испускавшая такие глубокие вздохи, стала ей почти милее дикой красавицы, отвечавшей на ласки царапинами и укусами.

Бесперые птички-снежинки густо запорхали в воздухе; зима глядела во двор. Воробьи завладели гнездами аистов и судили да рядили о бывших владельцах. А где же были сами владельцы, где был наш аист со своей аистихой и птенцами? Аисты были в Египте, где в это время солнышко светило и грело, как у нас летом. Тамаринды и акации стояли все в цвету; на куполах храмов сверкали полумесяцы; стройные минареты были облеплены аистами, отдыхавшими после длинного перелета.

Гнезда их лепились одно возле другого на величественных колоннах и полуразрушившихся арках заброшенных храмов. Финиковые пальмы высоко подымали свои верхушки, похожие на зонтики. Темными силуэтами рисовались сероватые пирамиды в прозрачном голубом воздухе пустыни, где щеголяли быстротою своих ног страусы, а лев посматривал большими умными глазами на мраморного сфинкса, наполовину погребенного в песке. Нил снова вошел в берега, которые так и кишели лягушками, а уж приятнее этого зрелища для аистов и быть не могло.

Молодые аисты даже глазам своим верить не хотели — уж больно хорошо было! Одни толстоногие слоны могут пролагать там себе дорогу. Змеи же там чересчур велики, а ящерицы — прытки.

Если же вздумаете пробраться в пустыню, вам засыплет глаза песком, и это еще будет хорошо, а то прямо попадете в песочный вихрь! Нет, здесь куда лучше! Тут и лягушек и саранчи вдоволь!

Я останусь тут, и вы со мною! Родители сидели в гнездах на стройных минаретах, отдыхали, охорашивались, разглаживали себе перья и обтирали клювы о красные чулки.

Покончив со своим туалетом, они вытягивали шеи, величественно раскланивались и гордо подымали голову с высоким лбом, покрытую тонкими глянцевитыми перьями; умные карие глаза их так и сверкали. Молоденькие барышни-аистихи степенно прохаживались в сочном тростнике, поглядывали на молодых аистов, знакомились и чуть не на каждом шагу глотали по лягушке, а иногда забирали в клюв змейку и ходили да помахивали ею, — это очень к ним шло, думали они, а уж вкусно-то как было!..

Молодые аисты заводили ссоры и раздоры, били друг друга крыльями, щипали клювами — даже до крови! Потом, глядишь, то тот, то другой из них становился женихом, а барышни одна за другою — невестами; все они для этого только ведь и жили. Молодые парочки принимались вить себе гнезда, и тут опять не обходилось без ссор и драк — в жарких странах все становятся такими горячими, — ну, а вообще-то жизнь текла очень приятно, и старики жили да радовались на молодых: Изо дня в день светило солнышко, в еде недостатка не было, — ешь не хочу, живи да радуйся, вот и вся забота.

Могущественный владыка лежал в огромном покое с расписными стенами, похожими на лепестки тюльпана; руки, ноги его не слушались, он высох, как мумия. Родственники и слуги окружали его ложе. Мертвым его еще назвать было нельзя, но и живым тоже. Надежда на исцеление с помощью болотного цветка, за которым полетела на далекий север та, что любили его больше всех, была теперь потеряна. Не дождаться владыке своей юной красавицы дочери!

Они даже сочинили о гибели своей подруги целую историю. Она попала в нашу подружку, и бедная медленно, с прощальною лебединою песнью, опустилась на воды лесного озера. Там, на берегу, под душистой плакучей березой, мы и схоронили ее. Но мы отомстили за ее смерть: Зарево пожара осветило противоположный берег озера, где росла плакучая березка, под которой покоилась в земле наша подруга.

Да, не видать ей больше родимой земли! Думай-ка лучше о себе самом да о своем семействе, а все остальное побоку! Может быть, они и доберутся до истины!

Ученые и мудрецы собрались и завели длинные разговоры, из которых аист не понял ни слова; да не много толку вышло из них и для самого больного, не говоря уже о его дочери. Но послушать речи ученых нам все же не мешает, — мало ли что приходится слушать! Вернее, впрочем, будет послушать и узнать кое-что из предыдущего, тогда мы поближе познакомимся со всею историей; во всяком случае, узнаем из нее не меньше аиста.

Высшая любовь рождает и высшую жизнь! Лишь благодаря любви, может больной возродиться к жизни! А, впрочем, меня все это мало касается; у меня есть о чем подумать и без того!

Потом ученые принялись толковать о различных видах любви: Речи их отличались такою глубиной и ученостью, что аист был не в силах даже следить за ними, не то чтобы пересказать их аистихе. Он совсем призадумался, прикрыл глаза и простоял так на одной ноге весь день. Ученость была ему не по плечу.

Зато аист отлично понял, что болезнь владыки была для всей страны и народа большим несчастьем, а исцеление его, напротив, было бы огромным счастьем, — об этом толковал весь народ, все — и бедные и богатые. Тут-то ученые мудрецы, как сказано, и изрекли: Да, вот тут-то все и стали в тупик. В конце концов все единогласно решили, что помощи должно ожидать от молодой принцессы, так горячо, так искренно любившей отца.

Затем додумались и до того, как следовало поступить принцессе. И вот ровно год тому назад, ночью, когда серп новорожденной луны уже скрылся, принцесса отправилась в пустыню к мраморному сфинксу, отгребла песок от двери, что находилась в цоколе, и прошла по длинному коридору внутрь одной из больших пирамид, где покоилась мумия древнего фараона, — принцесса должна была склониться головой на грудь умершего и ждать откровения.

Она исполнила все в точности, и ей было открыто во сне, что она должна лететь на север, в Данию, к глубокому болоту — место было обозначено точно — и сорвать там лотос, который коснется ее груди, когда она нырнет в глубину. Цветок этот вернет жизнь ее отцу. Вот почему принцесса и полетела в лебедином оперении на Дикое болото. Все это аист с аистихой давно знали, а теперь знаем и мы получше, чем раньше. Знаем мы также, что болотный царь увлек бедную принцессу на дно трясины и что дома ее уже считали погибшею навеки.

Но мудрейший из мудрецов сказал то же, что и аистиха: Перья же их я припрячу там на всякий случай! Принцессе хватило бы и одного оперения, но два все-таки лучше: Я имею голос, лишь когда сижу на яйцах! Девочка, которую приютили в замке викинга близ Дикого болота, куда каждую весну прилетали аисты, получила имя Хельги, но это имя было слишком нежным для нее.

В прекрасном теле обитала жестокая душа. Месяцы шли за месяцами, годы за годами, аисты ежегодно совершали те же перелеты: Прекрасна была оболочка, но жестко само ядро.

Хельга поражала своею дикостью и необузданностью даже в те суровые, мрачные времена. Она тешилась, купая руки в теплой, дымящейся крови только что зарезанной жертвенной лошади, перекусывала в порыве дикого нетерпения горло черному петуху, приготовленному в жертву богам, а своему приемному отцу сказала однажды совершенно серьезно:.

Я бы не слышала ничего — так звенит еще в моих ушах пощечина, которую ты дал мне много лет тому назад! Я не забыла ее! Но викинг не поверил, что она говорит серьезно; он, как и все, был очарован ее красотой и не знал ничего о двойственности ее души и внешней оболочки. Без седла скакала Хельга, словно приросшая, на диком коне, мчавшемся во весь опор, и не соскакивала на землю, даже если конь начинал грызться с дикими лошадьми.

Не раздеваясь, бросалась она с обрыва в быстрый фиорд и плыла навстречу ладье викинга, направлявшейся к берегу. Годы и привычка закалили душу и волю жены викинга, и все же в сравнении с дочерью она была просто робкою, слабою женщиной. Но она-то знала, что виной всему были злые чары, тяготевшие над ужасною девушкой.

Хельга часто доставляла себе злое удовольствие помучить мать: Одно только немного сдерживало Хельгу — наступление сумерек. Под вечер она утихала, словно задумывалась, и даже слушалась матери, к которой влекло ее какое-то инстинктивное чувство.

Солнце заходило, и превращение совершалось: Хельга становилась тихою, грустною жабою и, съежившись, сидела в уголке. Тело ее было куда больше, чем у обыкновенной жабы, и тем ужаснее на вид. Она напоминала уродливого тролля с головой жабы и плавательною перепонкой между пальцами.

В глазах светилась кроткая грусть, из груди вылетали жалобные звуки, похожие на всхлипывание ребенка во сне. В это время жена викинга могла брать ее к себе на колени, и невольно забывала все ее уродство, глядя в эти печальные глаза.

И она чертила руны, разрушающие чары и исцеляющие недуги, и перебрасывала их через голову несчастной, но толку не было. А ту мы так и не видали больше! Не удалось ей, видно, выпутаться из беды, как вы с мудрецом предсказывали. Я из года в год то и дело летаю над болотом вдоль и поперек, но она до сих пор не подала ни малейшего признака жизни! Да уж поверь мне! Все эти годы я ведь прилетал сюда раньше тебя, чтобы починить наше гнездо, поправить кое-что, и целые ночи напролет — словно я филин или летучая мышь — летал над болотом, да все без толку!

И два лебединых оперения, что мы с таким трудом в три перелета перетащили сюда, не пригодились! Вот уж сколько лет они лежат без пользы в нашем гнезде. Случись пожар, загорись этот бревенчатый дом — от них не останется и следа! Отправлялся бы уж и сам к ней в трясину. Дурной ты отец семейства! Я говорила это еще в ту пору, когда в первый раз сидела на яйцах! Вот подожди, эта шальная девчонка еще угодит в кого-нибудь из нас стрелою!

Она ведь сама не знает, что делает! А мы-то здесь подольше живем, — хоть бы об этом вспомнила! И повинности наши мы уплачиваем честно: Думаешь, мне придет теперь в голову слететь вниз, во двор, как бывало в старые годы или как и нынче в Египте, где я держусь на дружеской ноге со всеми — нисколько не забываясь, впрочем, — и сую нос во все горшки и котлы?

Нет, здесь я сижу в гнезде да злюсь на эту девчонку! И на тебя тоже! Оставил бы ее в кувшинке, пусть бы себе погибла! И он подпрыгнул, тяжело взмахнул два раза крыльями, вытянул ноги назад, распустил оба крыла, точно паруса, и полетел так, набирая высоту; потом опять сильно взмахнул крыльями и опять поплыл по воздуху. Солнце играло на белых перьях, шея и голова вытянулись вперед… Вот это был полет! В эту осень викинг вернулся домой рано.

Много добычи и пленных привез он с собой. В числе пленных был молодой христианский священник, один из тех, что отвергали богов древнего Севера. В последнее время в замке викинга — и в главном покое и на женской половине — то и дело слышались разговоры о новой вере, которая распространилась по всем странам Юга и, благодаря святому Ансгарию, проникла даже сюда, на Север.

Даже Хельга уже слышала о Боге, пожертвовавшем собою из любви к людям и ради их спасения. Она все эти рассказы, как говорится, в одно ухо впускала, а в другое выпускала.

Но жена викинга чутко прислушивалась к рассказам и преданиям, ходившим о Сыне Единого Истинного Бога, и они будили в ней новые чувства. Воины, вернувшись домой, рассказывали о великолепных храмах, высеченных из драгоценного камня и воздвигнутых в честь того, чьим заветом была любовь. Они привезли с собой и два тяжелых золотых сосуда искусной работы, из которых исходил какой-то удивительный аромат. Это были две кадильницы, которыми кадили христианские священники перед алтарями, никогда не окроплявшимися кровью.

На этих алтарях вино и хлеб превращались в кровь и тело Христовы, принесенные им в жертву ради спасения всех людей — даже не родившихся еще поколений. Молодого священника связали по рукам и ногам веревками из лыка и посадили в глубокий, сложенный из камней подвал замка. Как он был прекрасен! По лесам, по болотам, прямо в степь! А еще лучше — самой нестись за ними по пятам! Но викинг готовил пленнику иную смерть: На жертвенном камне, в священной роще, впервые должна была пролиться человеческая кровь.

Хельга выпросила позволения обрызгать кровью жертвы изображения богов и народ, отточила свой нож и потом с размаху всадила его в бок пробегавшей мимо огромной свирепой дворовой собаке. Ночью, когда красота и безобразие Хельги, по обыкновению, поменялись местами, мать обратилась к ней со словами горячей укоризны, которые сами собою вырвались из наболевшей души. Безобразная, похожая на тролля жаба устремила на нее свои печальные карие глаза и, казалось, понимала каждое слово, как разумный человек.

Велика, видно, любовь материнская, но твоя душа не знает любви! Сердце твое похоже на холодную тину, из которой ты явилась в мой дом! Безобразное создание задрожало, как будто эти слова затронули какие-то невидимые нити, соединявшие тело с душой; на глазах жабы выступили крупные слезы.

Ах, лучше бы выбросили мы тебя на проезжую дорогу, когда ты была еще крошкой; пусть бы ночной холод усыпил тебя навеки! Тут жена викинга горько заплакала и ушла, полная гнева и печали, за занавеску из звериной шкуры, подвешенную к балке и заменявшую перегородку.

Жаба, съежившись, сидела в углу одна; мертвая тишина прерывалась лишь ее тяжелыми, подавленными вздохами; казалось, в глубине сердца жабы с болью зарождалась новая жизнь. Вдруг она сделала шаг к дверям, прислушалась, потом двинулась дальше, схватилась своими беспомощными лапами за тяжелый дверной болт и тихонько выдвинула его из скобы. В горнице стоял зажженный ночник; жаба взяла его и вышла за двери; казалось, чья-то могучая воля придавала ей силы. Вот она вынула железный болт из скобы, прокралась к спавшему пленнику и дотронулась до него своею холодною, липкою лапой.

Пленник проснулся, увидал безобразное животное и задрожал, словно перед наваждением злого духа. Но жаба перерезала ножом связывавшие его веревки и сделала ему знак следовать за нею. Как может скрываться под оболочкой животного сердце, полное милосердного сострадания? Жаба опять кивнула головой, провела пленника по уединенному проходу между спускавшимися с потолка до полу коврами в конюшню и указала на одну из лошадей.

Пленник вскочил на лошадь, но вслед за ним вскочила и жаба и примостилась впереди него, уцепившись за гриву лошади. Пленник понял ее намерение и пустил лошадь вскачь по окольной дороге, которую никогда бы не нашел один.

Скоро он забыл безобразие животного, понял, что это чудовище было орудием милости Божьей, и из уст его полились молитвы и священные псалмы. Жаба задрожала — от молитв ли, или от утреннего предрассветного холодка? Что ощущала она — неизвестно, но вдруг приподнялась на лошади, как бы желая остановить ее и спрыгнуть на землю.

Христианин силою удержал жабу и продолжал громко петь псалом, как бы думая победить им злые чары. Лошадь понеслась еще быстрее: В ту же минуту произошло превращение: Молодой христианин увидал, что держит в объятиях красавицу девушку, испугался, остановил лошадь и соскочил на землю, думая, что перед ним новое наваждение.

Но и Хельга в один прыжок очутилась на земле, короткое платье едва доходило ей до колен; выхватив из-за пояса нож, она бросилась на остолбеневшего христианина. Ишь, побледнел, как солома! Между нею и пленником завязалась борьба, но молодому христианину, казалось, помогали невидимые силы. Он крепко стиснул руки девушки, а старый дуб, росший у дороги, помог ему одолеть ее окончательно: Хельга запуталась ногами в узловатых, переплетающихся корнях дуба, вылезших из земли.

Христианин крепко охватил ее руками и повлек к протекавшему тут же источнику. Окропив водою грудь и лицо девушки, он произнес заклинание против нечистого духа, сидевшего в ней, и осенил ее крестным знамением, но одно крещение водою не имеет настоящей силы, если душа не омыта внутренним источником веры. И все-таки во всех действиях и словах христианина, совершавшего таинство, была какая-то особая, сверхчеловеческая сила, которая и покорила Хельгу. Она опустила руки и удивленными глазами, вся бледная от волнения, смотрела на молодого человека.

Он казался ей могучим волшебником, посвященным в тайную науку. Он ведь чертил над ней таинственные знаки, творил заклинания! Она не моргнула бы глазом перед занесенным над ее головой блестящим топором или острым ножом, но когда он начертил на ее челе и груди знак креста, она закрыла глаза, опустила голову на грудь и присмирела, как прирученная птичка. Тогда он кротко заговорил с нею о подвиге любви, совершенном ею в эту ночь, когда она, в образе отвратительной жабы, явилась освободить его от уз и вывести из мрака темницы к свету жизни.

Но сама она — говорил он — опутана еще более крепкими узами, и теперь его очередь освободить ее и вывести к свету жизни. Он повезет ее в Хедебю, к святому Ансгарию, и там, в этом христианском городе, чары с нее будут сняты. Но он уже не смел везти ее на лошади перед собою, хотя она и покорилась ему.

Твоя красота обладает злой силой, и я боюсь ее! Но с помощью Христа победа все-таки будет на моей стороне. Тут он преклонил колена и горячо помолился; безмолвный лес как будто превратился в святой храм: Громко прозвучали слова священного писания:. И он стал говорить девушке о духовной тоске, о стремлении к высшему всей природы, а ретивый конь в это время стоял спокойно, пощипывая листики ежевики; сочные, спелые ягоды падали в руку Хельги, как бы предлагая ей утолить ими жажду.

И девушка покорно дала христианину усадить себя на круп лошади; Хельга была словно во сне. Как неделимо само сердце, наполненное любовью и отчаянием, усталостью и праздником второго дыхания, страхом и надеждой, обидой за свой народ и восхищением его недюжинной силой. Дорога стала другом, учителем, советчиком и судьёй. Иерусалим — подарком и великой ответственностью. Двор Троице-Сергиевой Лавры забит до отказа народом. Сегодня праздник — обретение святых мощей преподобного Сергия Радонежского.

Встреча с ним назначена на четыре, а пока я вхожу в переполненный храм, чтобы прийти в себя, успокоиться, набраться сил перед дальней дорогой. Людской поток выносит меня на улицу. Сажусь на скамейку, немного успокаиваюсь. До встречи с Патриархом остаётся час с небольшим. Эту минуту не забыть. Она теперь со мной навечно. Строгие глаза, твёрдый голос, мягкая улыбка. Но вот семьдесят лет туда путь закрыт. Дай Бог, чтобы у вас появились последователи. Встаю под благословение Святейшего.

Принимаю из его рук иконку Иоанна Кронштадтского, с которой предстоят долгие и трудные километры. Двор Троице-Сергиевой Лавры всё так же запружен людьми. Прохожу осторожно — не задеть бы кого рюкзаком. Калужское шоссе готово вписать меня в отлаженный ритм дороги. Я иду в Иерусалим… Позади недоделанные дела, суета сборов.

За два с половиной месяца пройдена не одна сотня километров. О разбоях и грабежах слышала только по телевизору в гостиницах. Посох паломника не пригодился, но вот кроссовки, джинсы, свитер и рюкзак в походной жизни оказались как нельзя кстати.

А порой среди безмолвия вечернего, уходящего за горизонт шоссе, где-нибудь далеко за Калугой, сумасшествие машин казалось таким желанным. А километры по зоне повышенной радиации долго ещё отдавались головной болью и тошнотой.

Чувство голода прочно шло следом вплоть до украинских степных деревень, где хозяйки выносили на дорогу тёплый хлеб и варёную кукурузу. Путь от Сергиева Посада до Одессы обошёлся мне в три пары обуви.

В некоторых письмах, нервных, недоброжелательных и, как правило, без обратного адреса, мне часто задают вопрос: В ответ расскажу две маленькие истории. Небольшой монастырь в российской глубинке: Хожу по нему, спотыкаясь о пустые бутылки и глотая слёзы от стыда и омерзения. И вдруг в самом верху — едва проступающие лики святых, размытые фрески бывшей надвратной церкви. Краска полиняла, но лики, сами лики, природа пощадила. Они просматриваются на стенах сквозь вековые свои страдания, пробиваются к свету, взывая о пощаде.

Поначалу я даже не поняла, почему так жутко на них смотреть. Природа пощадила, а человек… Хотелось, царапая о кустарник лицо, натыкаясь на кучи битого кирпича, бежать дальше и дальше от этой страшной мерзости. Знаю, сколько жить буду, столько будут смотреть на меня пустыми глазницами святые Божии угодники, оказавшиеся бессильными перед человеческим грехом.

Вот и сейчас пишу, а они смотрят. Напутственный молебен в брянском храме. Меня провожают в дорогу дальше. В дверях появляется подвыпивший человек.

Его мутноватый взгляд останавливается на мне. Ты говори, не стесняйся. Незнакомец исчезает, потом появляется вновь. Видимо, узнал про моё паломничество. Он решительно вытаскивает из кармана брюк несколько помятых десяток: Дорога дальняя — пригодятся. Священник приходит мне на помощь: По совету священника раздала я те деньги по дороге нищим. Среди свечей, зажжённых мною у Гроба Господня в Храме Воскресения Христова в Иерусалиме, была свеча и за Владимира… Путевой дневник хранит множество историй, но эти две вспомнились неслучайно.

После развалин монастыря с кричащими со стен ликами святых жить стало невмоготу, идти к Храму — тоже… Казалось, это предел нашей бездуховности. Но вот Владимир из Брянска, может быть, сам того не ведая, подарил мне и надежду, и веру. Путь паломников для меня — это путь надеющихся.

Интерес к человеку, впервые за последние семьдесят с лишним лет идущему из России в Святой город, был огромен. Помню, в одной деревне под Брянском долго упрашивала хозяйку пустить меня на сеновал. Конечно, было и другое, безотрадное, надрывающее душу. В основном Русь наша, измученная трудностями, безверием, отчаянием и суетой, встречала паломника с открытой душой и провожала с глубокой тревогой: А мне после таких слов на душе становилось почему-то спокойнее и даже время наше казалось лучше….

Эту и другие книги автора Натальи Сухининой можно приобрести на сайте издательства — alavastr. Не выучить такой маленький, такой простой текст… — Я учила. Засмеялась и Антонина Кузьминична, вытирая кончиком носового платка слезящиеся под очками глаза. Мне жаль огорчать и твою старшую сестру, она, бедная, как белка в колесе крутится, стараясь изо всех сил прокормить вас с братом, одеть, обуть. Да, Наташа, ты меня сегодня очень огорчила… Наташа и сама расстроилась. Ну не могла она вчера выучить текст про жизнь, которая даётся один раз.

Только никому про это не скажешь. Мне надо серьёзно с ней поговорить… — Она не может! Они с Анфиской не шли, а тащились домой. Анфиска была подругой верной и настоящей. Наташа знала, что она ни за что не станет её успокаивать, потому что Наташа этого не может терпеть.

И предлагать Наташе свою помощь Анфиса не станет, например, поговорить со старшей сестрой Мариной и убедить её, что Наташа ни в чём не виновата, она всего-то разок сбилась, а так всё правильно рассказала про жизнь. И всё-таки Анфиска рискнула: У подъезда своего дома Наташа грустно кивнула Анфиске — пока, мол, до завтра.

Анфиска жалостливо взглянула на подругу, потом спохватилась — нельзя жалостливо, и, быстренько пристегнув к своим пухлым губкам озорную улыбку, махнула Наташе рукой и зашагала споро и весело. А дома Наташа принялась хлопать дверями ванной, кухни, опять ванной. Это она так успокаивалась. А потом с разбега как бросится на старый, с потёртыми подушками диван, как заголосит по-бабьи, пронзительно и некрасиво. А Тоська со своими текстами! Всем вру-у-у … — она размазывала слёзы по горячим щекам.

Брат называется… Вчера брат разлил кастрюлю с супом, помогать полез: Потому что позволила себе то, что позволяла очень редко. В эти минуты она себя — жалела.

Всхлипывала, всхлипывала, да и заснула. Свернулась калачиком, руку под щёку — хорошо… Проснулась от испуга, как от выстрела. Ваську из садика забирать, потом — в больницу к маме.

Ой, мамочки… Вскочила, трёт глаза, схватила будильник. Васька в садике один остался, попадёт ей от Васькиной воспитательницы. Куртку с крючка, руки в рукава — уже в лифте, дворами, вприпрыжку — за Васькой. Васька спокойно играл в песочнице с рыженькой девочкой из его группы.

Слава Богу, не последний. Мальчик помчался ей навстречу — счастливый, нетерпеливый, ловкий. Маленькие ножки проворно стучали по тротуарной плитке, ну и несётся!

Мальчик послушно остановился и удивлённо на неё посмотрел: Она почувствовала, как тёплая волна любви к брату накрыла её целиком, и сердце от той любви сладостно сжалось. Мальчик послушно вложил свою ладошку в Наташину руку: Но ты не забыл про нашу тайну? Ты у меня самый лучший на свете брат. И они пошли к маме. Вася держался молодцом и в очередной раз ни о чём не проговорился.

Мама устало улыбалась, гладила по головке Васю, молчала. Наташа стала в последнее время замечать, что мама всё меньше и меньше интересуется жизнью детей, будто догорает в ней что-то, едва-едва теплится и вот-вот догорит совсем.

В прошлый раз врач сказал Наташе, что у мамы от долгого лежания началась болезнь с мудрёным названием — депрессия. Это, объяснил он, когда неинтересно жить. Спросить-то спросила, а ответ услышать страшно.

Теперь девочка видела, что врач был прав. Даже дети… — Открыть окошко? Уже два года она в больнице. Слегла с температурой, ничего страшного. Листала модные журналы, отводила душу в телефонных разговорах. Потом встала, неделю проходила на работу, да всё жаловалась — сил нет, ноги как ватные.

Приходили врачи — разводили руками. Мама всё ещё надеялась, что обойдётся, не унывала, она вообще, сколько Наташа её помнит — всегда как огонь. Маленькая Наташа часто слышала, как про её маму говорили — красивая. А ещё говорили, что старшая сестра Марина — копия мамы, такая же красивая. Наташа обижалась, про неё никто не говорил, что она похожа на маму.

Маринка действительно хороша в маму, у неё даже голос мамин — с лёгкой хрипотцой, Наташа всегда их путает по телефону. А у Наташи голос обыкновенный и сама она обыкновенная. Волосы тёмные, как у мамы, но не густые и не вьются, а у Маринки — жгуче-чёрные, а когда она их распускает, по плечам струятся умопомрачительными волнами.

Маринка знает это и распускает их часто. А Наташа носит косичку. Косичка так себе, обыкновенная, не мышиный хвост конечно, но — ничего особенного. Если бы Наташа распустила свои волосы, они бы тоже, наверное, струились, не как у Маринки, но струились бы. Но мама не разрешает — только косичка, и Наташа ждёт не дождётся, когда вырастет и сможет распускать волосы сто раз на дню.

Маринка высокая, как мама, тоненькая. Летом, когда она надевает цветную юбку, то становится похожа на цыганку. И нрав у неё цыганский, бесшабашный. Наташа тоже с характером, вон как Анфиской крутит. Но мама говорит, что с Наташей всегда можно договориться. Наташа училась в первом классе, когда Маринка задумала выходить замуж. Мама отговаривала — рано, но Маринка и слушать не хотела. Кричала маме про любовь, про счастье, про многое другое кричала.

А жених Маринкин был студентом её института, педагогического. Да к тому же — негр. Мама потому и убивалась: Они часто ссорились и кричали друг на друга.

Маринка стала готовиться к свадьбе, носиться по магазинам, салонам, приносила домой пачками глянцевые журналы мод со свадебными платьями. Уж Наташа насмотрелась на эти платья! А один журнал спрятала. В журнале — закладка. Она выбрала платье для себя. Платье не белое, а слегка, совсем чуть-чуть, кремовое, как чайная роза, оно вольно струится до пола, спадая лёгкими, едва обозначенными складками. И — спрятала журнал подальше от Маринкиных острых глаз. А Маринка продолжала бушевать.

Она переругалась с подругами, которые вразумляли её насчёт негра. Таскала его по гостям, он смущённо, белозубо улыбался, отказывался от водки, но охотно ел сырокопчёную колбасу и бананы. Говорил он по-русски плохо — смешно и забавно, на Маринку смотрел влюблёнными глазами и прилюдно целовал её руку. А ссоры с мамой не прекращались.

Мама готовилась к свадьбе дочери несколько лет, копила деньги на квартиру молодым, в каком сне ей могло присниться, что зятем её окажется чёрный, с фиолетовым отливом, Джон из Гвинеи. Мама работала главным инженером на мебельном комбинате.

Человек не последний, деньги у неё водились. Наташа ещё маленькой слышала от соседей: Маринка знала о её накоплениях и требовала положенного. Она даже отказалась от смотрин, от знакомства с Маринкиным мужем: А большего от меня не требуй! Маму ей было жалко. Ведь мама родила Васика незадолго до смерти отца. Рядом с сильной, красивой, самодостаточной мамой отец не смог проявить себя как личность. Сначала понемногу, потом пристрастился. Мама боролась за него, лечила, решила даже третьего родить, а он тихо-тихо угасал.

Васик родился слабеньким и так не познал радостей ребёнка, у которого есть папа. Умер отец тихо, как и жил. Однажды утром, проснувшись, Наташа увидела пустую папину постель и стоящую у окна плачущую маму. Началось время без отца. Маринка, вся из себя красавица, крутилась юлой вокруг своего гвинейца, отплясывала, отчаянно хохотала.

Мама сидела за столом с Васей на коленях, чужая, безучастная, а когда ей дали слово напутствовать молодых, напряглась, встала, взяла в руки бокал с вином, высоко подняла голову — ну, копия Маринка — и сказала с Маринкиной хрипотцой: Гвинеец обнял её, и Наташа, сидевшая рядом, вздрогнула: Да и приехала через три месяца — подурневшая и злая. Никому ничего не объяснила. Только в первой же ссоре бросила маме в лицо: Была бы квартира… А ты! Ты счастья своим детям не хочешь!

Маринка билась в истерике, мама то и дело капала себе что-то из флакона. Из дома сестра ушла. Устроилась секретаршей в автоколонну, там ей дали общежитие. Собрала вещи, распустила по плечам волосы, очами сверкнула: Так в общежитии и жила. Первое время приходила забрать кое-какие вещи, а потом обустроилась и — пропала. Когда мама обезножила, она попросила Наташу позвонить сестре: Объясни, как в больницу ехать.

Наташа не видела, как встретились мама и Маринка. Но вскоре сестра объявилась. С высоким круглолицым парнем в тугих потёртых джинсах, кожаной куртке.

Парень по-хозяйски прошёл на кухню, принялся молча выставлять из сумки на стол банки, пакеты, коробки. Они закрылись в комнате. Вернее, говорила Марина, а Наташа смотрела на неё и плохо её понимала. Мать просто умоляет меня переехать к вам, потому что врачи ничего хорошего ей не обещают. Васька маленький, да и ты — двенадцать лет, соплячка.

Мать плакала и умоляла меня вас не бросать. Но я, Наташ, не могу. Мне надо свою жизнь устраивать, — она покосилась на дверь. Наташ, ты же большая уже, пойми, я хочу счастья! А Вадим… ну, сама понимаешь. Ты у нас всегда была самостоятельная, ну, что ты, Ваське кашу не сваришь, в сад его не отведёшь?

Продуктов на первое время хватит. Ведь она же, если узнает… — А давай ей ничего говорить не будем? Ты ей скажи, что я с вами, как она проверит?

Как же я… — Наташенька, ну, пожалуйста, ну, очень тебя прошу! Ну, пожалей свою несчастную сестру. Наташенька… Хочешь, я тебе колечко подарю, — она ловко сняла с пальца серебряное с голубым камушком кольцо и надела его на Наташин палец.

Кольцо, конечно, оказалось велико. Наташе очень нравилось колечко. Но то, что предлагала Маринка, не укладывалась в её голове. Она растерянно крутила колечко на пальце, смотрела на сестру полными ужаса глазами. Если что — звони, телефон знаешь. Вадим пару раз заглянул в комнату. Измазанный шоколадом Вася счастливыми глазами смотрел на Марину.

Она чмокнула его в макушку. И стали они жить одни. Оказывается, можно приспособиться ко всему. Наташа поняла это не сразу, и приспособилась не сразу. Пожалуй, самым трудным было врать маме. Она теперь вам с Васиком за маму. Слушайся её во всём. Она хоть и не сахар, но сестра тебе, да и настрадалась она в этой своей Гвинее. Теперь я спокойна — ты не брошена, с родной сестрой. Увидела на Наташином большом пальце колечко.

Хорошая она, Наташа, ты её во всём слушайся… Этот гвинеец мозги ей запудрил, а так — хорошая… Наташа кусала губы и отворачивалась. Потом приспособилась к вранью. Сегодня она так торопилась, что ничего маме не принесла. Врач сказал, что при депрессии очень помогают грейпфруты и шоколад.

Наташа вздохнула — денег у неё осталось с гулькин нос, какие там грейпфруты. Маринка первое время хоть изредка, но заносила деньги. Наташа экономила как могла, вчера вот супу наварила фасолевого. А Васька… Она с досадой покосилась на брата. Тот вышагивал спокойно, держался за её руку, думал свою мальчишескую думу. А я из-за тебя сегодня двойку получила. Пришлось заново суп варить ночью. Вместо того, чтобы учить… про жизнь. Вася виновато опустил голову. Что-то там про мучительно больно… Вздохнула.

И тайну эту, как могла, хранила. Все готовились к самому худшему. Врачи разводили руками и прятали глаза. Наташа хранила тайну и каждый раз перед тем, как зайти в мамину палату, спрашивала Васю: Деньги Наташа занимала у соседки, сердобольной, белой, как лунь, махонькой старушки, которая пару раз спросив девочку: Наташа вела строгий учёт своих долгов.

Тайну, что живут они с Васиком одни, Наташа хранила даже от Анфиски. Когда та напрашивалась в гости, Наташа отмахивалась: Она не любит… Ох, не просто жилось девочке. Но она терпела и с ужасом представляла себе, что вдруг мама догадается, и ей станет совсем плохо. А мама возьми да и — пойди на поправку. Она вдруг ощутила силу в левой ноге, стала шевелить пальцами, потом и в правой закололо иголочками.

Врачи опять ничего не понимали. А мама день ото дня хорошела. Щеки её слегка порозовели, в глазах затеплилась жизнь. Теперь она ждала Наташу с нетерпением, расспрашивала про школу, сама торопилась рассказать что-то из своих больничных новостей: И однажды… Однажды Наташа, как всегда опаздывающая, ворвалась в палату, виноватая, смущённая. А мама… стоит у окна. После двух лет, проведённых на больничной койке, Наташина мама, Маргарита Павловна Воронина, вернулась домой на своих ногах.

Процесс адаптации был недолгим. Мама активно, прямо с разбега включилась в обычную жизнь. Но сначала она узнала тайну от соседки, к которой пошла возвращать долг. Девочка опускала голову всё ниже и ниже. Тебе нельзя… На следующий день Наташа вернулась из школы и попала прямо-таки на роскошный пир. Чего только не было на столе: Мама — сама весёлая, фартук весёлый — хлопочет вокруг стола. Но у нас есть целых два часа, будем пировать и разговаривать обо всём на свете. Опять — копия Маринки.

Но про Маринку она ничего не спрашивала, даже имени её не произносила. Они пировали с мамой — смеялись, шутили. Мама даже тихонечко запела: Неужели всё это правда? Сейчас как проснусь, а мне надо за Васей в садик бежать? Потом смахнула слезу, но не тяжёлую слезу, лёгкую, она даже не растеклась по маминой щеке, а так, скатилась скоренько и исчезла.

С этого дня — твоя мама тебе это обещает — ты не будешь ни в чём нуждаться. Я сделаю всё для этого. Подумать страшно, что ты за эти два года пережила, — мама ещё раз смахнула слезу-горошинку. Наташа стала вспоминать, что же она на самом деле такого натерпелась? Ну вставала чуть раньше, варила кашу Васе, не всегда получалось: Ну было… просыпала школу, потому что ложилась поздно.

Иногда под горячую руку поддавала брату, он-то, если честно, натерпелся больше. Да, денег всегда не хватало. Пару раз в театр класс ходил, а ей на театр никак не выкроить, отговорилась — горло болит, температура… Стирать приходилось почти каждый день. Одних колготок не напасёшься… Но это совсем не страшно. Руки только щипало, когда мозоли прорывались, больно… Но на следующий день всё заживало и опять Наташа как огурчик.

Та тоже, если её жалеть начнут, сразу взбрыкивала: Я и бегу вперёд неё в церковь. А ещё она меня всегда просила: У нас же строго. Встанет в церкви и стоит, не шелохнётся, а я помню, у неё ноги болели… — И руки, и ноги. Артрит её крутил нещадно. Я ей таблетку перед сном принесу, а она только отмахивается: Крепкая у неё была вера. Вот я, например, слегла, плакала, Бога умоляла — помоги!

А сейчас ноги окрепли и про Бога забыла. Всё у меня теперь хорошо. Бабушка меня всегда укоряла: Бабушки нет, спросить некого… Мама помолчала, отрезала Наташе большой кусок торта. Ты уже большая, должна понять. А вдруг мама скажет сейчас такое, от чего Наташа очень расстроится, и этот чудный вечер с чаем, тихими разговорами, тепло забытого маминого присутствия исчезнет, померкнет, растворится?

Она беспокойно взглянула на маму. Я хочу тебе про бабушку сказать. Когда её хоронили… — Я помню! Я не верила, что бабушка умерла, хотела посмотреть на неё, а её почему-то закрыли чем-то белым… — А знаешь, почему?

Дочка, твоя бабушка была не простым человеком, она была… монахиней. Наташа круглыми от удивления глазами смотрела на маму. Она ведь кремень — ни полсловечка мне при жизни. А после смерти приехали две женщины, стали её обряжать в чёрное. Её и закрыли поэтому, у них так положено, когда монахов хоронят, закрывают лицо.

Странное чувство испытала девочка. С одной стороны, она не услышала ничего, что бы разрушило её выстраданный счастливый мирок. Новость её не испугала, не огорчила. Эта новость не укладывалась ни на одну из полочек Наташиной головы. Бабушка и бабушка, настолько своя и настольно понятная, оказывается, жила какой-то особенной, тайной жизнью, в которой были свои законы и свои правила. И — ни полсловечка. Мама зря говорила, что у меня бабушкин характер.

А тут вдруг получилось — сходила. И плакала потом горькими слезами от обиды и досады. Спросить ничего нельзя, старухи злые, туда не встань, отсюда уйди. Что, я виновата, что ничего не знаю? Действительно, моя собственная практика, не такая большая как хотелось бы, убеждает — прав московский батюшка.

Ставишь свечку, а чтобы прочнее стояла она в ячейке на подсвечнике, слегка оплавишь её нижний конец. Подойдёт неприветливая бабуля, платок на самых глазах, взгляд из-под платка колючий, вырвет свечку и пробормочет неприветливо: Ты что, с ума сошла? Ой, как понятна полученная в церкви обида, как долго не забывается она, и ноги никак не хотят свернуть второй раз на дорожку, ведущую к храму.

Лучше выучить их накануне, чтобы самому, без лишней опеки и нравоучений ориентироваться под сводами православного храма.

Приходите в храм пораньше, минут за двадцать до начала службы. Тогда вы и встанете поближе, и время будет приобрести свечи. Надо ли их обязательно покупать? Конечно, к вам никто не подойдёт и не потребует этого, но свеча — малая жертва на храм, и каждая наша лепта с благодарностью принимается Богом. Хорошо бы одну свечу сразу поставить к праздничной иконе. Она всегда — посреди церкви на аналое четырёхугольном столике с пологой доской.

Икона того праздника, который сегодня отмечается. Праздников много, иконы на аналое постоянно меняются. Иногда стоите в храме, а сзади протягивают вам свечку с просьбой передать к празднику.

Свечи можно поставить к образу Спасителя и Богородицы. В каждом храме есть такие иконы. Кроме Спасителя и Пречистой Его Матери, на иконах изображаются святые. Им мы тоже молимся о здравии. Святых в Русской Православной Церкви много, и каждый имеет свой дар, свою особенность.

Николай Угодник он же Чудотворец. Ему обычно молятся о путешествующих. Целитель Пантелеимон — его способность исцелять наши недуги известна хорошо. После молитвы ему проходит головная боль.

About the Author: Светлана