Written by: Posted on: 04.08.2014

Почему рассказ бунина назван цифры

У нас вы можете скачать книгу почему рассказ бунина назван цифры в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Друзья мои, я требую пощады! И все ж, пока слагать стихи могу, я вот вам как солгу иль не солгу: Скрымтымным — то, что между нами.

То, что было раньше, вскрыв, темним. Скрымтымным — языков праматерь. Глупо верить разуму, глупо спорить с ним. Планы прогнозируем по сопромату, Но часто не учитываем скрымтымным. Вьюга безликая пела в Елабуге. Что ей померещилось — скрымтымным… А пока пляшите, пьяны в дым: Моцарт на старенькой скрипке играет.

Моцарт играет, а скрипка поет. Моцарт отечества не выбирает, Только играет всю жизнь напролет. Ах, ничего, что всегда, как известно, Наша судьба то гульба, то пальба. Не оставляйте стараний, маэстро, Не убирайте ладони со лба. Коротки наши лета молодые, Миг — и развеются, как на кострах: Красный камзол, башмаки золотые, Белый парик, рукава в кружевах. Где-нибудь на остановке конечной Скажем спасибо и этой судьбе, Но из грехов своей родины вечной Не сотворить бы кумира себе.

Оранжево-красное небо, Порывистый ветер качает Кровавую гроздь рябины. Догоняю бежавшую лошадь Мимо стекол оранжереи. Решетки старого парка И лебединого пруда. Танки идут по Праге, Танки идут по праху. Где вы, мои гиганты, Прежние лейтенанты?! Погиб студент, мятежный Палах.

Сгорел один во имя всех. Вопят вояки с перепоя. А вот бесшумным пистолетом полезней, право, обладать! Чекист сибирский Лев Огрехов. Следя за тайнами красавиц, шпион китайский, тощий Ван, насквозь пружинами пронзаясь, ложится доблестно в диван.

Быть может, я и сам шпион? Я скручен лентами шпионскими, как змеями — Лаокоон. Эти люди о друге пеклись по-братски И не только от общих богемных игр, И не только от общих корней бурятских. Где прошел буреломом еврейский тигр. Их отцы возжигали огни коммунизма, Возглавляли уральские города, Погибали от жадных адептов садизма В той стране, где гуляла блажная орда.

Матерям не сбежать от соблазнов троцкизма, И наградой за все встретит их Колыма. Дети жертв, собирайте словесные гроздья, Пока каждый еще не хронически пьян, Обуян стихотворства таинственной страстью И не стал еще глух словно гнилостный пень.

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Умоляю вас вскачь не лететь! Нo что-то кони мне попались привередливые. Давайте жить, во всем друг другу потакая, — Тем более что жизнь короткая такая. Кто-нибудь другой пусть Скажет то, что я не смог.

Мой безлиственный лысый лес! Мой густой деревянный добряк! Скажи, ты готов К дикарям-декабрям? Не волоча свой след и не виляя.

Как мамонты, природу оголяя, Уходят от меня мои друзья. Ужель сошелся клином свет И за углом — кофейня? Ты наклоняешься вперед, И твой подстрочник, нет, не врет, В нем этот свет, а также тот, И там, и тут — кофейня. Но мертвый дуб расцвел средь ровныя долины. И благостный закат над нами розовел.

И странники всю ночь крестились на руины. Жизнь — это точно любимая, ибо Благодарю, что не умер вчера. Ибо права не вражда, а волжба.

Может быть, завтра скажут: Ох, какая же ты близкая и ласковая, Альпинистка моя, скалолазка моя… Отставить разговоры! Вперед и вверх, а там… Ведь это наши горы, Они помогут нам… Но что ей до меня — Она была в Париже… Где твои семнадцать лет?

Где свои, а где чужие. Как до этого дожили, Неужели на Россию Нам плевать? Этого стихотворения Ты не прочтешь никогда. В город вошли, зверея, Белые холода. Сколько зима продлится, Хлынувши через край?

Тихо в твоей больнице… Юста, не умирай! Буду острить натужно, О пустяках говорить… ……… В окнах больших и хмурых Высветится ответ. Как на твоих гравюрах — Белый и черный цвет. И до безумия просто Канет в снежный февраль Страшная эта просьба: You must be happy! Придется присесть, пожалуй, Задохнувшись, на камень, широкий и плоский, И удивляться тупо оранжево-красному небу, И тупо слушать кричащий пронзительный ветер. Тех, что погибли, считаю храбрее. Может, осколки их были острее? Может, к ним пули летели быстрее?!..

Как овечка черной шерсти, Ты не зря живешь свой век — Оттеняя совершенство Безукоризненных коллег. Ах, мало мне другой заботы, Обременяющей чело — Мне маленькие самолеты Вce снятся не пойму с чего. Я много лет пиджак ношу, Давно потертый и неновый. И я зову к себе портного И перешить пиджак прошу….

По морям играя носится С миноносцем миноносица. Льнет, как будто к меду осочка, К миноносцу миноносочка. Как я трогал тебя! Даже губ моих медью Трогал так, как трагедией трогают зал. Поцелуй был как лето. Он медлил и медлил, Лишь потом разражалась гроза. Тянул до потери сознанья. Звезды долго горлом текут в пищевод. Соловьи же заводят глаза с содроганьем, Осушая по капле ночной небосвод. Здесь разговоров нет окольных, Здесь скульптор в кедах баскетбольных Кричит, махая колбасой….

Я говорю ему шутя: Сулит мне новые удачи Искусство кройки и шитья. Смотри, какое небо звездное! Смотри, звезда летит, летит звезда! Хочу, чтоб зимы стали веснами! Хочу, чтоб было так, было всегда! Милая, милая, что с тобой? Мы эмигрировали в край чужой, Ну что за город, глухой, как чушки, Где прячут чувства? Лежать бы Гусаку В жаровне на боку, Да, видимо, немного подфартило старику. Не то чтобы хозяин пожалел его всерьез, А просто он гусятину на завтра перенес.

Ой, Вань, гляди, какие клоуны! Рот — хоть завязочки пришей… ……… Послушай, Зин, не трогай шурина. Какой ни есть, а он — родня…. Я Пролетающий— Мгновенно — Тающий! Take your place on the steps И покатитесь в степь С нашей вспышкой, Всегда возникающей. Израильская, — говорю, — военщина Известна всему свету!

Как мать, — говорю, — и как женщина Требую их к ответу! Я обнял эти плечи и взглянул На то, что оказалось за спиною, И увидал, что выдвинутый стул Сливался с освещенною стеною. Был в лампочке повышенный накал, Невыгодный для мебели истертой, И потому диван в углу сверкал Коричневою кожей словно желтой. Стол пустовал, поблескивал паркет, Темнела печка, в раме запыленной Застыл пейзаж; и лишь один буфет Казался мне тогда одушевленным. Но мотылек по комнате кружил, И он мой взгляд с недвижимости сдвинул.

И если призрак здесь когда-то жил, То он покинул этот дом. Плывет в тоске необъяснимой Среди кирпичного надсада Ночной кораблик негасимый Из Александровского сада…. Все образы, все рифмы. Сильных, слабых Найти нельзя. Порок, тоска, грехи, Равно тихи, лежат в своих силлабах…. В деревне Бог живет не по углам, Как думают насмешники, а всюду. Он изгороди ставит, выдает Девицу за лесничего и, в шутку, Устраивает вечный недолет Объездчику, стреляющему в утку.

Наверно, тем искусство и берет, Что только уточняет, а не врет. Поскольку основной его закон. Навсегдa — не слово, а вправду цифра. Чьи нули, когда мы зарастем травою, Перекроют эпоху и век с лихвою. Вороньи гнезда как каверны в бронхах.

Отрепья дыма роются в обломках Больничных крыш.. Любая речь Безадресна, увы, об эту пору — Чем я сумел, друг-небожитель, спору Нет, пренебречь. В Рождество все немного волхвы. В продовольственных слякоть и давка. Из-за банки кофейной халвы Производит осаду прилавка Грудой свертков навьюченный люд: Каждый сам себе царь и верблюд.

Господи, мой, Боже, зеленоглазый мой! Пока Земля еще вертится и это ей странно самой. Пока ей еще хватает времени и огня, Дай же ты всем понемногу и не забудь про меня! А на дива-, а на дива-, а на диване Мы лежим, художники. А у меня и у моёва друга Вани Протянулись ноженки. Ни страны, ни погоста Не хочу выбирать. На Васильевский остров Я приду умирать…. В те времена в стране зубных врачей, Чьи дочери выписывают вещи Из Лондона, чьи стиснутые клещи Вздымают вверх на знамени ничей Зуб Мудрости, я, прячущий во рту Развалины почище Парфенона, Шпион, лазутчик, пятая колонна Гнилой цивилизации — в быту Профессор красноречия — я жил В колледже возле главного из Пресных Озер, куда из недорослей местных Был призван для вытягиванья жил.

Все то, что я писал в те времена, Сводилось неизбежно к многоточью. Я падал, не расстегиваясь, на Постель свою. И ежели я ночью Отыскивал звезду на потолке. Она, согласно правилам сгоранья, Сбегала на подушку по щеке Быстрей, чем я загадывал желанье. Вроде все бы спокойно, все в норме, А в руках моих детская дрожь, Я задумываюсь: Я конечно в детали не влажу, Что нам в будущем суждено, Но сердечком своим его мажу, Чтобы было без трещин оно. Чтобы бабы сирот не рожали.

Чтобы хлеба хватало на всех, Чтоб невинных людей не сажали, Чтоб никто не стрелялся вовек. Чтобы все и в любви было чисто а любви и сама я хочу , Чтоб у нас коммунизм получился Не по шкурникам — по Ильичу. Выползая из недр океана, краб на пустынном пляже Зарывается в мокрый песок с кольцами мыльной пряжи, Дабы остынуть, и засыпает….

Об этом, товарищ, Не вспомнить нельзя. В одной эскадрилье Служили друзья. И было на службе И в сердце у них Огромное небо — Одно на двоих. Там горы высокие, Там реки глубокие, Там ветры летят, На проселках пылят. Мы — дети романтики, Но самое главное. Мы — дети твои, Дорогая Земля-а-а….

Я деградирую в любви. Дружу с оторвою трактирною. Не деградируете вы — Я деградирую. Был крепок стих, как рафинад. А я друзей и городов Бегу как бешеная сука, В похолодавшие леса И онемевшие рассветы, Где деградирует весна На тайном переломе к лету… Но верю я, моя родня, Две тысячи семьсот семнадцать Поэтов нашей федерации Стихи напишут за меня. Они не знают деградации. Как ты переменилась, бедная. И плачется тебе, и плачется… За что нас только бабы балуют И губы, падая, дают, И выбегают за шлагбаумы, И от вагонов отстают?

И, поворачиваясь к свету, В ночном быту необжитом — Как понимает их планета Своим огромным животом. Деклассированные вурдалаки Уподобились комарью. Ты мне снишься во фраке. Служил он в Таллине при Сталине, Теперь лежит заваленный: Нам жаль по-человечески его…. Тучи над городом встали, В воздухе пахнет грозой… ……… За счастье народное бьются Отряды рабочих бойцов ….

Над темной молчаливою державой Какое одиночество парить! Завидую тебе, орел двуглавый, Ты можешь сам с собой поговорить. Что же ты, зараза, бровь себе подбрила, Для чего надела, падла, синий свой берет? И куда ты, стерва, лыжи навострила? От меня не скроешь ты в наш клуб второй билет! Знаешь ты, что я в тебе души не чаю, Для тебя готов я днем и ночью воровать! Но в последне время чтой-то замечаю, Что ты мне стала слишком часто изменять. Если это Колька или даже Славка, — Супротив товарищей не стану возражать.

Но если это Витька с Первой Перьяславки, — Я ж тебе ноги обломаю, в бога душу мать! Сыт я по горло, до подбородка. Даже от песен стал уставать. Лечь бы на дно, как подводная лодка. Чтоб не могли запеленговать. С водки — похмелье, с Верки — что взять? Лечь бы на дно, как подводная лодка, И позывных не передавать!

Сколько веры и лесу повалено! Сколь изведано горя и трасс! А на левой груди — профиль Сталина, А на правой — моя Франсуаз. Коммунисты поймали мальчишку, Затащили к себе в кагэбэ. Ты признайся, кто дал тебе книжку, Руководство к подпольной борьбе. Ты зачем совершал преступления, Клеветал на наш радостный строй? Брать хотел я на вашего Ленина, Отвечает им юный герой. Восстановим республику павшую, Хоть чека и силен, как удав, И Россия восстанет уставшая Посреди человеческих прав….

Мне восемь лет, и путь мой так далек!.. И мы в трамвай не сядем ни за что — Ведь после бани мы опять не вшивы! И мир пригож, и все на свете живы, И проживут теперь уж лет по сто! И мир пригож, и путь мой так далек, И бедным быть — для жизни не опасно, И, Господи, как страшно и прекрасно В развалинах мерцает огонек. Вы ведь не виноваты. Давайте вместе с вами считать, Что во всем виновата странная курица, Которую кто-то когда-то вывел Лишь для того, чтоб она в человечий мозг Несла эти яйца-опухоли….

Как живешь ты, великая Родина Страха? Сколько раз ты на страхе возрождалась из праха! Мы учились бояться еще до рожденья. Страх державный выращивался, как растенье. Был он в наших мечтах и надеждах далеких. В доме вместо тепла. Вместо воздуха — в легких! Он хозяином был, он жирел, сатанея… Страшно то, что без страха мне гораздо страшнее. Колыхался меж дверей Страх от крика воющего: Тихо летят паутинные нити.

Солнце горит на оконном стекле… Что-то я делал не так; Извините: Жил я впервые на этой земле. Я ее только теперь ощущаю. К ней припадаю И ею клянусь. И по-другому прожить обещаю, Если вернусь… Но ведь я не вернусь.

Мы цапаемся жестко, Мы яростно молчим Порою — из пижонства, Порою — без причин. Разговор дальнейший был полон огня: Он выстукивал восьмерки упорно и зло. В зиму и в осень. Он выстукивал, пока в ответ не пришло: Мчать ей через горы и реки… Восемьдесят восемь!

Тебя я увижу за тысячи верст. Ах, как мы привыкли шагать от несчастья к несчастью… Мои дорогие, мои бесконечно родные, прощайте! Родные мои, дорогие мои, золотые, останьтесь, Прошу вас, побудьте опять молодыми! Не каньте беззвучно в бездонной российской общаге. Прощайте… Тот край, где я нехотя скроюсь, отсюда не виден. Простите меня, если я хоть кого-то обидел. Тихо молю о пощаде. Всё это вызвало возражение других партнёров и не было принято. Ещё более конфликт Горького с остальными членами товарищества обострился, когда он предложил издавать книги новых писателей-реалистов, что встретило опасения коммерческого провала.

В январе года Горький вознамерился покинуть издательство, однако в результате развязки конфликтной ситуации, напротив, из товарищества ушли прочие его члены, а остались только Горький и К.

После разлома Горький возглавил издательство и стал его идеологом, а Пятницкий ведал технической стороной дела. Ежемесячно выпускалось около 20 книг совокупным тиражом более тысяч экземпляров. Позади остались крупнейшие петербургские издатели А. В издательстве Горького получили всероссийскую известность и другие писатели-реалисты. В году вышел в свет первый коллективный сборник писателей-реалистов, что укладывалось в тенденцию начала XX века, когда повышенным спросом у читателей пользовались альманахи и коллективные сборники.

Цена книжек колебалась от 2 до 12 копеек. В состав комиссии вошли марксисты-большевики В. Луначарский и другие [80]. С декабря года по инициативе Горького за рубежом было образовано специальное книгоиздательство для русских авторов, где Горький стал одним из учредителей. В начале года Горький покинул Россию, где его начали преследовать за политическую деятельность, и стал политическим эмигрантом.

В году Горький покинул товарищество, а в году, когда он вернулся в Россию, издательство уже перестало существовать.

Андреева выхлопотала у капитана парохода для Горького самую комфортабельную каюту на борту, которая наилучшим образом подходила для писательского труда в течение 6 дней перехода через Атлантику.

В каюте Горького был кабинет с большим письменным столом, гостиная, спальня с ванной и душем [79]. В Америке Горький с Андреевой пробыли до сентября. По прибытию в США Горького ждала восторженная встреча журналистов и сочувствующих большевикам, он участвовал в нескольких митингах в Нью-Йорке собрано в партийную кассу долларов , Бостоне, Филадельфии.

К гостю из России ежедневно толпились репортёры, желавшие взять интервью. Вскоре Горький познакомился и произвёл приятное впечатление на Марка Твена. Он горячо говорил, широко размахивал руками… Двигался он необычайно легко и ловко. Глаза его то вспыхивали, то гасли, иногда он крепко встряхивал длинными волосами, видно было, как он старается сдержаться, пересилить себя. Но слёзы неудержимо заливали глаза, лились по щекам, он досадливо смахивал их, громко сморкался, смущённо оглядывался и снова неотрывно смотрел на сцену.

В октябре года из-за туберкулёза Горький с гражданской женой поселился в Италии. Сначала остановились в Неаполе , куда приехали 13 26 октября года. Вскоре по просьбе обеспокоенных властей Горький обосновался на острове Капри , где вместе с Андреевой прожил 7 лет [87] с по Пара поселилась в престижной гостинице Quisisana [88].

На острове Капри, с которого раз в сутки до Неаполя ходил маленький пароход, была немалая русская колония. Раз в неделю на вилле, где жили Андреева и Горький, устраивался литературный семинар для молодых писателей [90].

Дом находился на полугоре, высоко над берегом. Вилла состояла из трёх комнат: Там находился кабинет Горького. Мария Фёдоровна, занимавшаяся помимо домашнего хозяйства переводами сицилийских народных сказок, находилась в нижней комнате, откуда вела наверх лестница, чтобы не мешать Горькому, но при первом же зове помочь ему в чём-либо. Для Алексея Максимовича был специально построен камин , хотя обычно дома на Капри отапливались жаровнями.

Повсеместно в кабинете, на столах и всех полках располагались книги. Просыпался Горький не позднее 8 часов утра, спустя час подавался утренний кофе, к которому поспевали выполненные Андреевой переводы статей, которые интересовали Горького. Ежедневно в 10 часов писатель садился за письменный стол и за редкими исключениями работал до половины второго.

За обедом из иностранных газет, преимущественно итальянских, французских и английских, Горький получал представление, что происходит в мире, и как рабочий класс отстаивает свои права. В 4 часа Горький и Андреева выходили на часовую прогулку к морю. В 5 часов подавался чай, с половины шестого Горький снова поднимался к себе в кабинет, где работал над рукописями или читал.

В 11 часов вечера Горький опять поднимался в кабинет, чтобы что-то ещё написать или почитать. Ложился в постель Алексей Максимович около часа ночи, однако засыпал не сразу, а ещё полчаса-час читал, лёжа в кровати.

Летом на виллу повидаться с Горьким приезжало много россиян и иностранцев, наслышанных о его славе. Среди них были как родные например, Е. Приезжали и совершенно незнакомые люди, пытающиеся найти правду, узнать, как жить, много было и просто любопытствующих.

Из каждой встречи оторванный от России Горький пытался извлечь хотя бы крупицу новых житейских знаний или опыта с родины для своих произведений. Регулярную переписку Горький поддерживал с Лениным, находившимся в эмиграции во Франции. Осенью все обычно разъезжались, и Горький снова погружался в работу на целые дни. Изредка, в солнечную погоду, писатель совершал более дальние прогулки или посещал миниатюрный кинематограф, играл с местной детворой. Иностранными языками, в частности, итальянским, Горький нисколько не овладел, единственная фраза, которую он за 15 лет в Италии запомнил и повторял: Между и годом Горький переживал душевный кризис, отразившийся и на его творчестве: Горький искренне не понимал, почему Ленин более склонен к альянсу с меньшевиками-плехановцами, чем с большевиками-богдановцами.

Идеализация приближающейся революции у Горького продолжалась вплоть до того, как он воочию убедился в беспощадной жестокости послеоктябрьских реалий в России [94] [95]. Другие важные события жизни Горького периода пребывания на Капри:. Эпиграфом ко всему циклу писатель поставил слова Андерсена: По оценке Степана Шаумяна , сказки ещё более сблизили Горького с рабочими.

Он наш художник, наш друг и соратник в великой борьбе зa освобождение труда! В обратный путь в Париж Горький в целях безопасности сопровождал Ленина в поезде до французской границы [94]. На границе охранка его проглядела, был взят под наблюдение филёрами уже в Санкт-Петербурге.

В комнатной квартире с разрешения гостеприимных хозяев поселилось более 30 их родственников, знакомых и даже профессиональных приживал. Большинство из них ни в чём не помогали по хозяйству и не получали никаких пайков. Добужинский , литераторы А. Коллонтай, председатель Петросовета Г. Зиновьев и уполномоченный Совета рабоче-крестьянской обороны Л.

Каменев , приезжал из Москвы и Ленин [99]. В — годах Горький, прохладно воспринявший Февральскую и Октябрьскую революцию , вёл большую общественную и правозащитную работу, критиковал методы большевиков, осуждал их отношение к старой интеллигенции , спасал ряд её представителей от репрессий большевиков и голода. Вступался за низложенных Романовых , над которыми повсеместно глумились стихийно собирающиеся толпы. Реагируя на обвинения в продажности и на то, что играет на руку врагам рабочего класса, Горький пояснил, что такие методы финансирования пролетарской печати в России не новы: Это прекрасно знает В.

Неприятно удивило Горького, что из всех ремёсел в стране процветала спекуляция. Не понравилась Горькому начавшаяся в России люстрация и публикация списков тайных сотрудников охранного отделения , которых, к удивлению писателя и общества, в России необъяснимо оказались многие тысячи. Эти и подобные заявления вызвали напряжённость во взаимоотношениях писателя и новой рабоче-крестьянской власти [] [] [].

Рисуя психологический портрет убеждённого революционера, Горький излагает своё кредо так: Охлаждение супружеских отношений между Горьким и Андреевой произошло в году не только по причине всё более резко проявлявшихся политических разногласий. В феврале года Горький и Андреева были назначены руководителями Оценочно-антикварной комиссии Народного комиссариата торговли и промышленности.

К работе были привлечены 80 лучших питерских специалистов в области антиквариата. Цель состояла в том, чтобы отобрать из имущества, конфискованного в церквях, во дворцах и особняках имущего класса, в банках, антикварных лавках, ломбардах , предметы, представляющие художественную или историческую ценность. Затем эти предметы предполагалось передать в музеи, а часть конфискованного реализовать на аукционах за границей. Однако при расследовании, проведённым следователем ВЧК Назарьевым, доказать личной корысти возглавляющих Оценочно-антикварную комиссию не удалось, а в начале года комиссии для пополнения экспортного фонда разрешили и скупать частные коллекции [95].

В эти годы Горький стал известен и как собиратель предметов искусства, коллекционировал гигантские китайские вазы , стал в Петрограде знатоком в этой области. Писатель ценил не только за тексты и редкие дорогие книги, оформленные как изысканные, утончённые и затейливые произведения полиграфического искусства. Будучи в послереволюционные годы на фоне обнищания масс довольно состоятельным человеком, Горький финансировал собственные издательские проекты, много занимался благотворительностью, содержал в своей квартире около 30 домочадцев, высылал материальную помощь бедствующим литераторам, провинциальным учителям, ссыльным, часто совсем незнакомым людям, обращавшимся к нему с письмами и просьбами [].

После покушения на Ленина в августе года отношения Горького и Ленина, омрачённые до того рядом ссор, снова укрепились. Горький отправил Ленину сочувственную телеграмму и возобновил переписку с ним, перестал заниматься фрондёрской деятельностью. Искал у Ленина защиты от питерских чекистов, пытавшихся установить у писателя правонарушения и наведывавшихся на квартиру Горького с обысками. Горький несколько раз выезжал в Москву для встреч с Лениным, Дзержинским, Троцким, много обращался к старому другу, которого теперь именовали вождём Октябрьской революции, с разными просьбами, в том числе с ходатайствами об осуждённых.

Хлопотал Горький и о разрешении на выезд за границу для Александра Блока , однако оно было получено лишь за день до смерти поэта. После расстрела Николая Гумилёва у Горького появилось ощущение безысходности собственных усилий, писатель стал задумываться об отъезде за границу. Ленин, ценивший Горького за прежние заслуги и социальный реализм в творчестве, подал идею отправиться в Европу для лечения и сбора средств для борьбы с голодом , поразившем Россию после засухи года.

В июле года Горький увиделся с Лениным, когда тот приезжал в Петроград на Второй конгресс Коминтерна. Это была последняя встреча Горького и Ленина []. Официальной причиной отъезда было возобновление его болезни и необходимость, по настоянию Ленина , лечиться за границей. По другой версии, Горький был вынужден уехать из-за обострения идеологических разногласий с советской властью [].

В — годах жил в Гельсингфорсе Хельсинки , Берлине , Праге. С собой Андреева взяла нового любовника, сотрудника НКВД Петра Крючкова будущего бессменного секретаря писателя , с которым вместе поселилась в Берлине , в то время как сам Горький с сыном и невесткой обосновался за городом.

Таким образом Крючков при содействии Андреевой стал фактическим издателем произведений Горького за рубежом и посредником во взаимоотношениях писателя с российскими журналами и издательствами. Вследствие этого Андреева и Крючков смогли полностью контролировать расходование Горьким его немалых денежных средств [] [] []. Весной года Горький написал открытые письма А.

Рыкову и Анатолю Франсу , где выступил против суда в Москве над эсерами , который был чреват для них смертными приговорами. К русской эмиграции Горький, однако, относился настороженно, но до года открыто не критиковал её. В Берлине Горький не почтил присутствием чествование себя по случаю летия литературной деятельности, устроенное дружелюбно расположенными к нему А.

Шкловским и другими русскими литераторами [25]. Басинского, одним из первых литературно-идеологических обоснований будущей сталинской политики сплошной коллективизации. Опубликовал воспоминания о Ленине. В Сорренто художником Павлом Кориным написан один из лучших портретов Горького; особенностью картины является изображение писателя на фоне вулкана Везувий , при этом Горький как бы возвышается над горным исполином.

Вместе с тем в сюжете картины явственно звучит тема одиночества, в которое постепенно погружался Горький []. В новом концептуальном издании Горький хотел соединить культурный потенциал литераторов Европы, русской эмиграции и Советского Союза. Идея заключалась в том, чтобы молодые советские писатели получили возможность издаваться в Европе, а у писателей из русской эмиграции появились бы читатели на родине.

Предполагались высокие авторские гонорары, что вызвало писательский энтузиазм по обе стороны границ. Хотя тогда власти в Москве проект на словах поддержали, позднее в секретных архивах Главлита обнаружились документы, характеризовавшие издание как идеологически вредное. Горький был морально унижен. Как перед писателями эмиграции, так и перед советскими литераторами Горький, не сумев сдержать обещания, оказался со своим неосуществимым социальным идеализмом в неловком положении, что нанесло урон его репутации [] [].

В марте года в Италии Горький отметил свой летний юбилей. Празднование юбилея Горького на высоком уровне было организовано и в Советском Союзе. Во множестве городов и сёл СССР состоялись выставки о жизни и творчестве Горького, в театрах широко шли спектакли по его произведениям, в образовательных учреждениях, клубах, на предприятиях прочитаны лекции и доклады о Горьком и значении его трудов для строительства социализма [].

Содержание Горького и сопровождавших его лиц в Италии составляло примерно долларов в месяц. Горькому выплачивался ежемесячный гонорар за издание его собрания сочинений и иных книг тысяч германских марок, долларов. Финансирование Горького осуществлялось через П. В мае года по приглашению Советского правительства и лично Сталина первый раз за 7 лет после отъезда в эмиграцию Горький приехал в СССР.

С воодушевлением писателя встречали и на других станциях по пути к Москве, а на площади перед Белорусским вокзалом Горького ждала многотысячная толпа, часть пути до дома остановился он в квартире жены Е. Пешковой писателя несли на руках []. Горькому предстояло оценить успехи строительства социализма. Писатель совершил пятинедельную поездку по стране. Во время поездки Горькому показывали достижения СССР, больше всего его восхитила организация труда и чистота водили писателя на заранее подготовленные объекты.

Константина Федина , писателей и литературоведов поразила отличная физическая форма, полное отсутствие дряхлости и богатырское рукопожатие Горького, перенёсшего после трёх десятилетий тяжёлой болезни такие путевые нагрузки. В году Горькому был предоставлен советским правительством для постоянного проживания в Москве особняк С. С по годы, как утверждает П. Большинство распространённых источников указывает, что Горький приезжал в СССР в тёплый сезон , и годов, в году не приезжал в СССР из-за проблем со здоровьем, а окончательно вернулся на родину в октябре года.

При этом Сталин обещал Горькому, что он и дальше сможет проводить зиму в Италии, на чём настаивал Алексей Максимович, однако писателю вместо этого с года предоставили большую дачу в Тессели Крым , где он находился в холодный сезон с по год. В Италию Горького больше не выпускали []. В начале х годов Горький ждал и рассчитывал на Нобелевскую премию по литературе , на которую он номинировался 5 раз, а по многим признакам было известно, что с года на год её впервые присудят русскому писателю.

В году премию получил Бунин, надежды Горького на статусное мировое признание рухнули. Возвращение Алексея Максимовича в СССР литературоведы отчасти связывают и с интригой вокруг премии, которую, по распространённой версии, Нобелевский комитет желал присудить писателю из русской эмиграции , а Горький эмигрантом в полном смысле слова не был []. В октябре год Горький, согласно распространённой версии, окончательно возвращается в Советский Союз.

Репатриироваться писателя настойчиво уговаривал сын Максим, не без влияния ОГПУ , плотно опекавшего его в качестве кремлёвского курьера. Эмоциональное воздействие на Горького оказали приезжавшие к нему в Италию молодые, жизнерадостные, полные гигантских планов и восторгов от успехов первой пятилетки в СССР писатели Леонид Леонов и Всеволод Иванов [25] [].

В Москве правительство устроило Горькому торжественную встречу, за ним и его семьёй был закреплены бывший особняк Рябушинского в центре Москвы, дачи в Горках и в Тессели Крым , его именем был назван родной город писателя Нижний Новгород.

Горьким создаётся множество газет и журналов: В году Горький проводит I Всесоюзный съезд советских писателей , выступает на нём с основным докладом. Уже сложилась саркастическая поговорка: В году Горький имел в Москве интересные встречи и беседы с Роменом Ролланом , в августе совершил ностальгическое путешествие на пароходе по Волге. Роман остался не дописан до финала, тем не менее воспринимается литературоведами как цельное произведение, необходимое, по мнению Дм.

Быкова, для прочтения любым человеком, кто хочет постигнуть и понять русский XX век []. Роман неоднократно экранизирован как культовое произведение социалистического реализма , стал литературной основой для спектаклей во многих театрах СССР []. В ночь, когда умирал его сын, Горький на первом этаже дачи в Горках обсуждал с профессором А.

Сперанским достижения и перспективы Института экспериментальной медицины и проблему бессмертия , которую он считал актуальной и достижимой для науки. Когда в три часа ночи собеседникам сообщили о смерти Максима, Горький возразил: На следующий день, после посещения могилы сына на Новодевичьем кладбище , Горький простудился на холодной ветреной погоде и заболел; пролежал в Горках три недели. К 8 июня стало ясно, что пациент уже не выздоровеет.

В спальне безнадёжно больного, находившегося в сознании, в последние дни жизни с ним попрощались самые близкие люди, среди которых были официальная супруга Е. Пешкова , невестка Н. Пешкова по прозвищу Тимоша , личный секретарь в Сорренто М. Будберг , медсестра и друг семьи О. Черткова Липа , литературный секретарь, а затем директор Архива Горького П. Крючков [] , художник И. Ракицкий, несколько лет живший в семье Горького [72].

Последние слова Горького, оставшиеся в истории, были сказаны медсестре Липе О. Из этих фактов следовало, что с докторов снималась ответственность за возможные ошибки в лечении столь далеко зашедшего заболевания, несовместимого с жизнью.

В ходе вскрытия мозг Горького был извлечён и доставлен в московский Институт мозга для дальнейшего изучения. По решению Сталина, тело было кремировано , прах помещён в урне в Кремлёвскую стену на Красной площади в Москве. При этом вдове Е. Пешковой было отказано в захоронении части праха в могиле сына Максима на Новодевичьем кладбище [72].

На похоронах, в числе прочих, урну с прахом Горького несли Сталин и Молотов. Среди других обвинений Генриха Ягоды и Петра Крючкова на Третьем Московском процессе года было обвинение в отравлении сына Горького. Согласно допросам Ягоды, Максим Горький был убит по приказу Троцкого , а убийство сына Горького, Максима Пешкова , было его личной инициативой.

Сходные показания дал Крючков. И Ягода, и Крючков в числе других осуждённых были расстреляны по приговору суда. Некоторые публикации в смерти Горького обвиняют Сталина []. И если это страшно — то страшно глупо. О бессмертии или долголетнем бытии необходимо позаботиться воле и разуму людей. Блок был настроен скептически и заявил, что в бессмертие не верит. Спустя 15 лет тему бессмертия Горький с прежней убеждённостью обсуждал с врачом, профессором А.

Сталин поддержал просьбу Горького, институт был в том же году создан в Ленинграде на базе прежде существовавшего Императорского института экспериментальной медицины, основанного принцем Ольденбургским , являвшимся попечителем института до февраля года. Одной из приоритетных задач института было максимальное продление человеческой жизни, эта идея вызвала сильнейший энтузиазм Сталина и других членов Политбюро.

Сам Горький, будучи тяжело больным человеком, относясь к собственной неотвратимо приближающейся смерти равнодушно, иронически и даже презирая её, верил в принципиальную возможность достижения научными средствами человеческого бессмертия.

Однако профессор Сперанский прямо сказал Горькому, что сделать человека бессмертным медицина не сможет никогда. В жизни и творчестве Максима Горького еврейский вопрос занимал значительное место. Одним из девизов жизни Горький признавал слова еврейского мудреца и законоучителя Гиллеля: А если я только за себя, то что же я?

Именно эти слова, по убеждению Горького, выражают самую суть коллективного идеала социализма []. В — годах Горький, пользуясь своим авторитетом у Ленина и Сталина , лично помог 12 еврейским писателям во главе с крупным сионистом , поэтом Хаимом Бяликом, эмигрировать из Советской России в Палестину.

Вследствие этого события Горького причисляют к деятелям, стоявшим у истоков выезда советских евреев на исторические территории Земли обетованной. В нью-йоркской речи Горький, в частности, заявил: Вместе с тем интерес учёных и литературоведов вызывали также интерес Горького к Ветхому Завету и, в особенности, к Книге Иова [].

В дореволюционной России отдельные литературные критики подозревали Горького и в антисемитизме. Повышенную сексуальность Горького, отразившуюся в его творчестве, отмеченную многими его современниками и находившуюся в загадочном противоречии с многолетней тяжёлой хронической болезнью , выделяют писатели и литературоведы Дмитрий Быков и Павел Басинский. Подчёркивались уникальные особенности мужской природы организма Горького: Свидетельством этого являются многочисленные браки, увлечения и связи Горького порой мимолётные, протекающие параллельно , сопровождавшие весь его писательский путь и засвидетельствованные множеством независимых друг от друга источников.

Это качество личности писателя проявило себя и в его прозе. Ранние произведения Горького осторожны и целомудренны, однако в поздних, отмечает Дм. Крайне нелестная для пролетарского классика прижизненная версия, циркулировавшая среди его знакомых, указывает на страсть Горького к собственной невестке Надежде , которой он дал прозвище Тимоша [].

Черткова [] [65] [72] [95].

About the Author: Любомир