Written by: Posted on: 11.08.2014

Темный лик двойника александр владимиров

У нас вы можете скачать книгу темный лик двойника александр владимиров в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Возврат Символ всей серии — отмотка времени назад. Глаз Бури Время сильно замедляется, что даёт Принцу большое преимущество перед врагами. Ветры Песка Отбрасывает врагов и сбивает их с ног.

Расходует два отсека песка. Наносит больше повреждений и расходует четыре отсека песка. Главные герои Править Принц Юрий Ловенталь: Принц вернулся с Острова Времени, где он предотвратил создание Песков Времени.

Прибыв в родной Вавилон, он видит, что его королевство охвачено войной. Теперь он должен вернуть себе трон и освободить город от зла. После встречи с Визирем ходит с впившейся в руку стальной цепью. Тёмный Принц Рик Миллер: Оборотная сторона личности Принца альтер-эго , рождённая Песками Времени. Жесток, безрассуден, безжалостен и эгоистичен. Стремится полностью взять под контроль тело Принца и получить власть над Вавилоном.

Принц регулярно принимает его облик: Появление тёмной стороны Принца объясняется тем, что главный герой не был защищен от песков, высвободившихся при убийстве Кайлины, и был поражен ими вместе со всеми окружающими. Защитой в первой части являлся кинжал времени, вбиравший в себя песок. Дочь Махараджи, врага короля Шарамана отца Принца. Семь лет назад помогла ему закрыть Песочные часы, но после отмены их создания естественно ничего не помнит.

В Вавилон Фара прибыла не по своей воле: Она хочет отомстить ему за то, что он сделал с ней и с её народом и в первую очередь, с убитым отцом. Но так как она очень сострадательная, её одолевает желание в первую очередь помочь выжившим в Вавилоне. Становится союзницей Принца, но, увидев его в облике Тёмного Принца, перестаёт доверять ему. Но после того как он спасает свой народ, снова ему помогает.

В финале Принц рассказывает ей воспоминания об их старом приключении. Принц взял её с собой в Вавилон с Острова Времени. Кайлину похищает и убивает Визирь. Так как она дама сверхъестественного происхождения, после своей смерти она не исчезает полностью. В течение всей игры она будет рассказчиком. Очень сильно изменилась внешне со второй части.

Он не верит в удачу и то, что человек сам может творить свою судьбу. Это скифские воины, которых Визирь поработил и заставил захватить Вавилон. Кроме того, на шлемах Стражей ворот рога направлены вверх, а не вниз, как у обычных стражей, что создаёт аллюзию на головы быков, а не баранов.

Носят шлемы в виде голов птиц. Эти лучники из Скифии являются частью армии Визиря. Боятся света, что можно использовать, как преимущество. Являются прокажёнными, которых Пески времени превратили в отвратительных существ.

Это изменёные Песками боевые собаки скифов. Вавилонские воры, которых изменили пески. Аналогичны Обитательницам гарема из первой игры и Танцующим с лезвиями из второй. Являются бывшими служительницами борделей, подвергшимися воздействию песков времени. Оба вида носят тигриные маски. Боссы Править Тёмный Принц Все боссы в игре присутствовали при жертвоприношении Кайлины на алтаре и были сильно трансформированы Песками времени. Силой Песков превращён в огромного монстра без нижней челюсти, вооружён ятаганом чудовищных размеров.

До трансформации использовала цепь, которая потом перешла Тёмному принцу. Практически не изменилась из-за воздействия Песков, за исключением сверхчеловеческой ловкости и силы. Топор использует носорожью маску, а Меч — в виде клюва сокола. Подруга-смерть, не замедляй, Разрушь порочную природу, И мне опять мою свободу Для созидания отдай.

Анненского , отождествляется со смертью, — силой прежде бывшей унылой и мрачной. Главными героями книги были по-прежнему дети или подростки. Герои скованы этим смертельным томлением, — состояние, нашедшее в произведениях Сологуба своё идеальное воплощение. Душа рассказов — глубокая скорбь земного существования, обостряющаяся до последнего отчаяния….

Смерть — дружественная сила, и пока человек не вышел из своего рая, он доверчиво взирает на неё, да и нет для него различия между нею и жизнью: Но совершается грехопадение, и жизнь — уже смерть, и смерть — впервые смерть как сила враждебная, и человек бежит, но не убегает от неизбежной. И лучше умереть телу, чем душе в тот роковой миг, когда человек снова изгоняется из рая. Мистерия детства — его святости и его грехопадения — вот содержание этой книги о детях….

Культ нагого тела в лирике Сологуба претерпел изменения — бывшее прежде объектом жестоких натуралистических стихов, тело теперь приобретает символическое назначение — свободы, радости. Свободное, сильное, гибкое, обнажённое, облитое светом, дивно отражающее его. Видел несколько полотен, на которых намазано тело.

Смотрел на эти полотна, и думал: Целомудренны, что ли, очень? Или просто ленивы и сонны? Изобразить обнажённое тело — значит дать зрительный символ человеческой радости, человеческого торжества. Красочный гимн, хвала человеку и Творцу его, — вот что такое настоящая картина нагого тела. Для радости, для хвалы не нужно внешнего предлога. Я же видел оправданные положения тела, но не видел радости тела. Происходит обращение к Сатане, но в Нём видится не проклятье и отрицание Бога, а тождественная противоположность, необходимая и так же помогающая тем, кто в ней нуждается.

Тебя, Отец мой, я прославлю В укор неправедному дню, Хулу над миром я восставлю, И соблазняя соблазню. Над этой тождественностью воздвигается Я, — единая Воля, претворяемая Мною.

Весь мир принимается, как есть, поскольку заключён во Мне, во Мне сходятся все противоположности, все да и нет. Последнее освобождение — удел того только, кто придёт ко Мне и примет Мой закон великого тождества совершенных противоположностей. Эссе было написана на рубеже — гг. Благословенно всё и во всём, в неизмеримости пространств и в беспредельности времён, и в иных обитаниях, здесь и далече, — и жизнь, и смерть, и расцветание, и увядание, благословенны радость, и печаль, и всякое дыхание, — ибо всё и во всём — Я, и только Я, и нет иного, и не было, и не будет.

Но не утешились вы. Разделяя и взвешивая две заповеди, не знали вы, которая утешительнее для вас. И препирались о любви вашей, но не было у вас любви к богам вашим, ни к человекам.

И не знали вы, почему нет любви. Но для любви надо иметь предмет любви, и такого предмета у вас не было, и не могло быть, ибо нет в неизмеримостях времён и пространств и иных обителей Иного, кроме Меня.

Это было вам сказано, но вы не поняли. Даю же вам новую заповедь, единую: Вы, полагающие цели свои вне себя, любите Меня и только Меня, ибо я полагаю единую и святую цель во Мне. Но вам не открыл Я полноты всего.

Но и в отроке — полнота бытия, и в пророчестве — полнота истины. Вы же по мере понимания вмещаете, и по мере сил исполняете. Мне же не надо вокресения, Я не умру. И не мог бы умереть. Разделённые и многообразные лики — все они только личины Мои. Всё отдельное — отдельно от Меня.

Желания его над волей его. И нет у него воли. Ибо воля — одна, только Моя воля. И нет иной воли. И вот слабые раздираются желаниями своими. Моя же сила — создать и то, что Я хочу, и то, чего Я не хочу. Воля Моя без причины, и только волею Моею созданы бытиё Моё и небытиё Моё.

Из небытия воздвиг Я бытиё Моё, и в небытии растворил его. И основы бытия Моего несокрушимы, ибо их нет. О, брат Мой, пойми тайну Мою, поверь великому отождествлению противоположностей, бытия и небытия. Законом всякого явления положил Я претворение небытия в бытиё, и бытия в иное небытиё, и тождество всяких противоположностей. Ибо хочу Я быть Мною, и быть не-Мною. И в исполнении каждого помышления Моего — всё могущество Моё. Но всё то, что есть, потому есть, что Я хочу.

И если есть жизнь иная… о, безликая Тайна Моя. Тайна Моя, Ты — Отрицание Моё, безликая, тёмная, лишённая всяких подобий. Два солнца горят в небесах, Посменно возносятся лики Благого и злого владыки, То радость ликует, то страх. Дракон сожигающий, дикий, И Гелиос, светом великий, — Два солнца в моих небесах.

Алой кровью истекая в час всемирного томленья, С легким звоном злые звенья разжимает лютый Змей. Умирает с тихим стоном Царь полдневного творенья. Кровью Змея пламенея, ты жалеть его не смей. Близок срок завороженный размышленья и молчанья. Умирает Змей багряный, Царь безумного сиянья. Он царил над небосклоном, но настал печальный час, И с протяжным, тихим стоном Змей пылающий погас.

И с бессильною тревогой окровавленной дорогой, Все ключи свои роняя, труп Царя влечет Заря, И в томленьи грусти строгой месяц бледный и двурогий Сеет мглистые мечтанья, не грозя и не горя.

Если страшно, если больно, если жизни жаль невольно, — Что твой ропот своевольный! Покоряйся, — жить довольно. Все лучи померкли в небе и в ночной росе ключи, — И опять Она с тобою. Слушай, слушай и молчи. Каждый из этих кружков был непохож на другие, хотя люди, посещавшие их, были в большинстве одни и те же. И если в салоне Мережковских кричали, у Вяч. Иванова были во власти мистики, то у Сологуба было покойно и тихо до жути.

Александр Добролюбов, Владимир Гиппиус, Иван Коневской и другие — составлявшие ядро тогдашнего декадентства. В начале года Фёдор Кузьмич перевёлся из Рождественского в Андреевское городское училище. В нём он стал не только учителем, но и инспектором с полагающейся по статусу казённой квартирой при училище до того Сологуб в течении шести лет переезжал с места на места, не имея постоянного петербургского адреса.

Фёдор Кузьмич встречал гостей и провожал в столовую, где их ожидал стол, уставленный закусками, приготовленными сестрой, Ольгой Кузьминичной. Медленно обходя гостей, хозяин приговаривал загробным голосом: За столом велись разговоры исключительно литературные. Вторая половина вечера протекала в чтении стихов, драм, рассказов. Письменный стол был здесь на первом плане и стоял близ окна. А глубину комнаты занимали мягкие мебели с простой обивкой. Сологуб усаживался под лампу к самой стене; прочие — т.

Несколько стульев оставались свободными. Однако гости следовали его приглашению с неохотой. Присутствующие, вызываемые Фёдором Кузьмичом, поочередно читали свои произведения. Главным здесь было мастерство стиха, совершенство образа, и сюда стремились те, кто хотел услышать поэзию и ничего более.

Будучи весьма придирчивым к стиху, Сологуб, тем не менее, старался поддержать юные таланты, а авторов слишком самонадеянных ставил на место. Приехал как-то, — пишет Тэффи, — из Москвы плотный выхоленный господин, печатавшийся там в каких-то сборниках, на которые давал деньги. Был он, между прочим, присяжным поверенным. И весь вечер Сологуб называл его именно присяжным поверенным. Выходило как-то очень обидно, и всем было неловко, что хозяин дома так измывается над гостем.

Под конец Сологуб читал что-нибудь из своего ненапечатанного: Один из таких вечеров у Сологуба был описан довольно подробно в прессе Газета Шебуева. Приходили старые знакомые по ым годам — З. Но больше было молодых, новых поэтов, у многих из которых не было ещё ни одной изданной книги.

Это были представители нового — многочисленного, более уверенного, быстро объединяющегося и проникающего всюду, незнакомого с прежнею отчуждённостью и литературным одиночеством — поколения символистов. Самыми частыми гостями были А. Пяст, приезжал Андрей Белый, В. Бывали, впрочем, писатели и совершенно иных направлений: Билибин; актёры и актрисы — В. Качалов, Веригина, Волохова, режиссёры — Н. Собрания были перенесены в большую залу училища, да и то стульев по-прежнему не хватало на всех, сидели только дамы и старцы.

Сологуб был важен, беседу вёл внятно и мерно, чуть-чуть улыбаясь, — вспоминает постоянный участник тогдашних поэтических вечеров Георгий Чулков. Я никогда от него не слышал ни одного слова об его училище, об учениках. Кажется, он был превосходный педагог. Учителем он был, несомненно, прекрасным. Он любил точность и ясность и умел излагать свои мысли с убедительностью математической. Чем фантастичнее и загадочнее была его внутренняя жизнь, тем логичнее и строже он мыслил.

Самые рискованные парадоксы он блестяще защищал, владея диалектикою, как опытный фехтовальщик шпагою. Некоторых он пугал насмешливостью, иных он отталкивал своею обидчивою мнительностью, другим он казался холодным и злым.

Но мне почему-то он сразу внушил к себе доверие, и я разглядел за холодною маскою то иронического, то мнительного человека его настоящее лицо — лицо печального и доброго поэта. Но обидчив и мнителен он был в самом деле болезненно. Да, других Сологуб отчуждал от себя своим характером, но были и такие, которые, несмотря на чуждость, искренно пытались понять личность поэта, но заходили в своих догадках в такую пугающую их самих область, что останавливались.

А вот как описывает Сологуба посторонний ему литератор, которому случалось встречаться с поэтом: Вы видали слепок с мёртвого лица, который как бы он ни воспроизводил черты лица — всё же не даёт живого выражения, схвачен в момент застылости, оцепенения? Так вот… Маска, совершенная маска! И таково уже действие этого лица, этих глаз — вдруг чувствуешь, что всё, всё кругом, прикреплённое к чему-то невидимыми цепями, — беззвучно и забвенно.

И всё это — вместе с этим человеком, в котором что-то смешалось и человечье, и паучье, — окружено зимним унынием, зимней пустотой. Кажется, вот-вот подойдём друг к другу и провалимся в это марево, день и ночь плывущее куда-то. Казалось, он даже не всматривался в то, что вокруг него. Потом, напротив, я убедился, что, не глядя, всё высмотрит; что предметы, люди, повседневное всё, всё задевает его художественную восприимчивость.

Но своими концами и началами эта впечатлительность уходила у него в марево. Сологуб действительно тяжело сходился с людьми, но не потому что не понимал их, или не мог найти с ними языка, а как раз наоборот. Литературные вечера по воскресеньям у Сологуба устраивались не круглый год, — как правило, с начала сентября по апрель; приглашённые собирались к 8 часам вечера и расходились заполночь.

Каждый приход гостей аккуратно фиксировался Сологубом в особых тетрадках, которые он вёл с середины ых и до конца жизни. Эти сохранившиеся списки, наравне с записями о входных и выходных письмах описывалось также их краткое содержание представляют своеобразный жизненный дневник.

Другого и не было. В одно такое воскресенье с Вячеславом Ивановым произошла история. Собираясь уходить от Сологуба, Вячеслав Иванович стал искать свои калоши в прихожей. Он взял одну пару, они были помечены буквой Т т. Тетерников , он взял другую и там — Т. Это стало сводить его с ума. Наконец, он всё-таки нашёл свои калоши и вышел из дому. Начался сильный ливень, улицы потемнели.

Потом оказалось, что отправился Иванов прямо к себе домой, лёг в постель, и велел никого не пускать. Сам Иванов был уверен, что это Фёдор Сологуб напустил дождь своими чарами: Оно продолжалось чуть менее года, в течение которого было опубликовано около семидесяти статей, и ещё десятки остались неопубликованными.

Из символистов к собственно публицистике почти никто не обращался: Гиппиус, Мережковский, Бальмонт, Брюсов, Анненский, Блок, Волошин — все они писали художественные и эстетико-философские статьи, и если и использовали события общественной жизни и частные бытовые вопросы, то лишь в прикладном назначении.

В этом свете опыт Сологуба представляется исключительным. Круг тем, которых касался Сологуб в своей публицистике, был сформирован как его служебной деятельностью, так и наиболее насущными вопросами времени: В своих статьях Фёдор Сологуб исходил из своих личных наблюдений и взглядов, и менее всего его публицистика была декларативна и риторична.

Писатель не занимался аналитическим разбором вопроса, не склонен был к апологетике эстетических или либеральных ценностей. С изящной лёгкостью автор излагал собственный взгляд на суть вопроса, — оттого публицистика Сологуба не померкла, не стала хроникой неведомых ныне событий, напротив, её актуальность продолжает впечатлять. Возможно к такой общественно-активной деятельности, как работа в газете, Сологуба подтолкнули его тогдашние духовно-эстетические искания, а именно стремление расширить влияние своей воли.

Так, прежде всего, Сологуб получил возможность изложить свои взгляды на предмет, наиболее близкий ему и потому наиболее чувствительный — школу. Параллельно он касался мира и жизни детей, которым посвящено немало статей. Мундиры гимназистов, экзамены, отметки, школьные программы, правила поведения, — всё это и многое другое сильно погрешает против здравого смысла, — писал Сологуб.

Мы привыкли к тому, что бешеный демон безумия издевается над нами и над нашими детьми. Мы не можем не сознаться, что это безумие последовательно, что оно заковано в стальную броню несокрушимой логичности.

Педагогические статьи указывали на необходимость полного переустройства школы, изменения принципов преподавания, отношений между учителем и учеником, большего влияния общества на дела школы. Дети — основа школы, а не чиновники-преподаватели, цель школы — обучение и развитие, а не надзор и порядок. Сологуб приветствовал создание общественных и частных школ, где могла бы развиваться педагогика, где физическая сила детей сопутствовала бы их гуманнитарным и техническим знаниям.

От самых низших и до самых высших. И неизбежное дополнение техники — гимнастика. Без машины мы не обходимся. Машиной господствуем над природой. Машиной должны научиться управлять. С примерами русских школ с частной инициативой соседствовали примеры из опыта зарубежных систем образования, которые Сологуб внимательно изучал. Современная школа должна быть построена с таким расчётом, чтобы она образовала из своего питомца свободно определяющуюся личность, достойного члена гражданского союза, мастера по своим знаниям и умениям, господина, по власти над силами, телесными и духовными, заложенными в его организм.

Свобода, единение, техника и гимнастика, — вот три якоря современной школы, какою она должна стать; школы, построенной педагогами; школы, достойной правового государства. Подобная мотивация, отвергающая социальную подоплёку вопроса, была собственно выражением внутренних устремлений Сологуба — творить по своей воле свободный мир. Таково было отношение Сологуба в годы, когда Россия вступала на путь демократических преобразований.

Сологуб был прямым свидетелем развития Первой Русской революции. Вот смысл переживаемого нами исторического момента. Процесс этого претворения обывателя в гражданина совершается медленно и трудно. Но с неотразимою силою. Медленность и трудность этого процесса совершенно понятны: Из объекта начальственных попечений сделаться субъектом гражданских прав и обязанностей — это почти так же трудно, как из обезьяны стать человеком.

И всё же назревшее преобразование человека, покорно повергавшегося под жестокую колесницу Джагернаута, в человека, свободно направляющего свою судьбу, совершается, и совершится.

В соответствии с изменившимся правосознанием русского общества предстоит трудный и сложный процесс переустройства государства из полицейского в правовое. Важность надвигающихся событий обязывает каждого из нас, смиренных обывателей родной земли, разобраться в наших новых гражданственных отношениях.

По ходу революции обнаруживалась всё большая неспособность власти реагировать на текущие события, на что общество отвечало всё более смелыми проектами и требованиями. Сологуб начинал осторожно развивать мысли о парламенте, обозначая его лишь самыми общепонятыми намёками, и сама газета так же очень осторожно пробовала публиковать подобные статьи в начале года оттого самые острые статьи Сологуба того времени не были напечатаны ; к середине года статьи Сологуба озвучивали уже открыто то, что ранее прикрывалось им лишь старательными объяснениями и примерами.

Обещания власти и призрачные реформы никого не удовлетворяли, Сологуб призывал к полной свободе и созыву Земского собора для образования парламента. Русское общество, — начиналась одна из статей, — бесповоротно осознало необходимость коренного переустройства русской государственной и общественной жизни.

И цель этой канители — сделать маленькие поправки и непременно сохранить то, что считается незыблемым…. Как известно, результатом Первой Русской революции явился Манифест 17 октября года, давший ряд свобод и Государственную Думу.

Параллельно шла русско-японская война, постоянные неудачи которой не в малой степени и спровоцировали революционный подъём. Писатель открыто выступал за победу и колониальную предприимчивость Российского государства.

Право, известно, выше силы. Право выражено в законе и отчасти в обычае, а закон поддерживается и охраняется властью, которая опирается на силу. Право господствует, сила служит. Международное право выражено в договорах. Если государство считает свои права нарушенными, оно воюет. Оно очень полезно — во время мира. Но что делать с ним в военное время? Чтобы доказать свою международную правоту, надо победить. Однако к концу года, убедившись в невозможности победы, Сологуб ратует за перемирие: Наш флот наполовину погиб, на суше дела шли не лучше.

Да, скоро будет перемена: Япония заставила многих русских приглядеться к этой маленькой стране, к её обычаям и задуматься о секрете её успехов. Сологуб отозвался сочувственной статьёй о японской системе образования.

Вновь Фёдор Сологуб обратится к жанру публицистики через десять лет — и опять в самое неспокойное для России время — — гг. Обложка книги, с развевающимися алыми знамёнами, предельно ясно выражает несимволичность сборника и его подлинную историчность. Большим успехом пользовались политические сказочки Ф. Сологуба, писавшиеся в период революции.

Краткие, с незатейливым и остроумным сюжетом, зачастую красивые стихотворения прозе, а иногда и отталкивающие своей душной реальностью, они писались для взрослых, хотя Сологуб обильно использовал детскую лексику и приёмы детского сказа. Первая серия сказочек была написана летом года. Позже все сказочки вошли в м том Собрания Сочинений Он ушёл, плевки остались. И сказал один плевок: Мы — цель жизни человека. Он ушёл, а мы остались. Они говорили о земных несовершенствах, о злых обидах, которыми одни осыпают других.

Слушая его на горячей наковальне, под жаром горна, железо смягчалось и таяло. Но вот дюжий кузнец взмахнул высоко молотом, и тяжко опустил его на железо.

Посыпались красные искры, и застонала бедная полоса. Так устроено, и я поставлен выше тебя в свете, чтобы бить по тебе. Молот тяжко опускался на железную полосу, приговаривая с большим весом: Когда из железа выковались звенья прочной и длинной цепи, молот отвернулся с презрением. А цепь тихо позвенивала своими прочными кольцами, и шептала: Ещё несколько ударов по моим звеньям, — и я с наслаждением обовью тело проклятого каторжника.

Мальчик засмеялся и сказал: Ты что такое знаешь? А мальчик испугался и сказал: Папа ещё больше рассердился. Он думал, что мальчик знает что-то, — и закричал страшным голосом: Мальчик заплакал, и не мог сказать, что будет. Такое ведь вышло недоразумение! У неё был маленький ключик от шкапика. В шкапике стоял маленький ящик. В ящике лежал малюсенький кусочек сахару. Жила у хозяйки собачонка. Она была капризная, — вдруг возьмёт, да и затявкает на хозяйку.

А хозяйка возьмёт ключик, отворит шкапик, достанет ящик и вынет кусочек сахару. Собачонка и завиляет хвостом. И спрячет всё по-прежнему. Собачонка раскаивается, да поздно. В сказочках выразилась квинтсенция сологубовского мировосприятия: Её неистребимость подчёркивается Сологубом и выбором героев: Абсурдность же заключается в том, что зачастую невозможно найти причинно-следственные связи в сюжетах сказочек. Абсурд ситуаций усугубляется тем, что в лексику и поступки героев Сологуб вводит приёмы детского мировосприятия, — прямого, не различающего иносказательности.

Барковская , — находится в плену речевых штампов, фразеологизмов-клише, в плену "сказочек" — стёртых, почти бессмысленных высказываний о жизни, закреплённых в обыденном языке. Передонову в романе "Мелкий бес" недотыкомку "наговорили", в названии цветов — "лютики" — герою слышится страшное, "лютое", ему подбрасывают наколдованную, "наговоренную" шляпу.

Передонову не доступен переносный смысл слов, метафоры он понимает буквально, что и делает его мировосприятие идиотичным. Рассказы того времени мало коснулись непосредственно революционных событий. Кажется, что Сологуб наоборот ещё больше ушёл в тёмные закоулки человеческой души. Выделялись два рассказа, где от воли человека не зависело ничего и где никакого желанного мира и в помине не было: Первый буднично, без метафор и отступлений точно фиксировал ужас напора многолюдной толпы в день народного гулянья прототипом сюжета явилась известная трагедия на Ходынском поле года.

Реалистические сцены переходят в натуралистические описания страшной давки, в центре которой оказался подросток, отчаянно пытавшийся вырваться из человеческого плена и, в конце концов, затоптанный насмерть каблуками.

Натурализм, из которого вышел изначально Сологуб как, кстати, и многие французские декаденты , был явлен здесь в своём апофеозе. Сологуб изобразил последнее отчаяние голого, опустошённого человека, классического героя Достоевского. Прочёл её на скамейке в сквере, где смеялись и бегали дети, где модничали няньки, где пахло пылью и чахлыми деревьями, — и запах улицы и сада неприятно смешивался и напоминал запах гуттаперчи.

В газете поразил Мошкина рассказ об исступлённом, голодающем безумце, который в музее изрезал картину знаменитого художника.

Мошкин зашагал по аллее. И потом, ходя по улицам, смотря на великолепные громады богатых домов, на выставленную роскошь магазинов, на элегантные наряды прогуливающихся господ и дам, на быстро проносящиеся экипажи, на всю эту красоту и утешительность жизни, доступные для всякого, у кого есть деньги, и недоступные для него, — рассматривая, наблюдая, завидуя, испытывал всё более определяющееся чувство разрушительной ненависти.

И повторялись в уме все те же слова: Подошёл к толстому, ленивому и важному швейцару. Харон старательно греб, лодка быстро плыла, но река оказалась слишком широкой. Иногда какое-нибудь чудовище, обхватывало борта лодки, Харон сразу делал угрожающий жест, и водяной монстр тут же исчезал.

Неожиданно вдали послышались душераздирающие крики. Гость бездны тут же спросил у лодочника кто и почему кричит? Харон явно обрадовался, что у него появилась новая возможность излить душу. А там все кричат, шумят. Это, так сказать, естественное состояние города. Здесь еще ничего, терпимо.

А вот подойдем ближе, что будет! Страх Первого Учителя еще более усилился, он сразу подумал о тех, кого везут в Огневиль, на место вечной казни. Что ощущают они, путешествуя по страшной дороге? Желают, чтобы уж поскорее их доставили в город пыток? Или согласились бы вечно странствовать по реке, дышать этой вонью и каждую секунду с содроганием ожидать, что же сотворят твари подземной реки! Появились еще несколько лодок, которые плыли в противоположном направлении.

Светящиеся глаза перевозчиков позволяли рассмотреть их лица. Все необычайно похожи на Харона. Никто из них не бросил взгляда в сторону лодки, где находились Первый Учитель и сопровождающее его таинственное существо. И вдруг грянул самый настоящий салют, в зияющей черной пустоте под сводами подземного мира вспыхнули, разлетелись несколько красных звезд.

Перевозчики сразу заработали веслами быстрее. Видите, какой им прием организовали. Огневиль — город гостеприимный. И очень, очень большой. Путешествие по реке, к счастью, близилось к концу. Уже виднелся вдали берег, такой же унылый и скучный.

А за ним — горящий, вопящий на разные лады Огневиль. На берегу, свесив мохнатые лапы в вонючую реку, сидели примерно с десяток удивительных существ. Их туловища чем-то напоминали человеческие, но были все в шерсти. На тонких шеях непонятно каким образом держались огромные рогатые, похожие на козлиные, головы с горящими красным светом глазищами. Одно из существ подняло мохнатую лапу, почесало голову и, видимо от удовольствия, издало свистящий звук, воспроизвести или передать который невозможно.

Потом, уставившись светящими глазами на Первого Учителя, прогнусавило: У тебя есть свой красавчик! И тут же накинулся на второе существо. Приятельница твоя, видно так обкурилась травкой, что не может отличить белого от черного. Дорогой гость к нам пожаловал. Неужели опять с ревизией? Они тот час повытаскивали из реки мохнатые лапы, сгруппировались в кружок. Одно из существ выступило вперед. Хвостик его поднялся, как палочка дирижера. И грянул гнусавый хор:.

Опять не дослушали, а лезут с инициативой, - вконец рассвирепел старик Харон. С экскурсией… но по поручению…. Харон вам больше не нужен, - сказал перевозчик душ. И вдруг прошептал на ухо Первому Учителю. Хотел бы я быть супер-героем с более звучным именем, например: Харон Бонд или Джеймс Харон. Потом посчитаемся, мы ведь расстаемся не надолго….

Его последние, кошмарные слова потонули в новом потоке криков. Гость бездны судорожно обернулся на голый берег и вонючую реку. Харон уже исчез на своей лодке. Бесы, выстроившись в ряд, почтительно согнулись. Но тут в улыбках бесов промелькнуло что-то настолько кровожадное и злое, что даже при царящей в окрестностях города невыносимой жаре, у Первого Учителя возникло ощущение, будто его нагим швырнули в самый центр Антарктиды. А, главное не оставляли надежды на бегство. Первый Учитель заметил на воротах надпись.

Сначала ему показалось, что она на английском, потом… пошли какие-то иероглифы. Нет, нет, надпись на воротах была на русском.

Гость бездны ожидал увидеть знаменитое: Короткая надпись над входом в пылающий город гласила: Как все прозаично, - закричал Первый Учитель. Приходилось кричать, чтобы хоть что-нибудь расслышать в этом шуме. Ворота со страшным скрипом распахнулись. Первый Учитель увидел взлетающие вверх огненные кольца. Красное пламя напоминало множество взбесившихся гигантских ящериц, каждая из которых в любую минуту может слизнуть его языком. Он замер, не в силах сделать следующий шаг.

Незнакомец в маске резко поторопил: Первый Учитель прекрасно это понимал. Он несколько раз проклял свое любопытство. Он сделал шаг, потом следующий. Ворота тут же закрылись. Он думал, что подземный огонь тут же превратит его в обугленную головешку. Но, полыхающее рядом пламя, вреда не причиняло. Он боялся, что от шума и стонов барабанные перепонки сразу же лопнут, однако пока ничего подобного не случилось. Первый Учитель даже расслышал пусть с трудом!

Гость бездны впервые осмотрелся. Они шли по узким улочкам, чем-то напоминающим улочки средневековых городов. Только мостовые вымощены не камнями, а тлеющим, подернутым сероватым пеплом, углем, над которым курился дымок.

Что опять удивило Первого Учителя: Зато рядом с дорогой, точно из-под земли вырывались густые столбы дыма с проблесками пламени. Через дым и пламя смутно видны очертания… клеток. Немного успокоившись, Первый Учитель сказал, что хотел бы подойти поближе и посмотреть. Клеток было несчетное количество. Все они маленькие и очень неудобные, и в каждой находились грешники. Один, опасливо оглядываясь по сторонам, без конца запихивал себе в рот какие-то листы бумаги.

Другой, хотя голос его давно был потерян, пел и трясся, будто сквозь его тело провели электрический ток. Третий что-то болтал, строил смежные рожи, однако слезы ручьями лились из его глаз… Тысячи и тысячи пленников! Нет, наверное, их тут миллионы!.. Когда кто-то останавливался, чтобы хоть секунду передохнуть, злобные языки красного пламени тут же врывались в клетку, набрасывались на жертву. Первый Учитель присмотрелся и многих узнал.

Он сам создавал и поощрял этих людей, прекрасно понимавших свою бездарность, но упорно прорывавшихся на авансцену истории, чтобы занять там место титана. Как же они обожали изгонять гениев, скрывать великие имена для современников и истории! Как любили сбиваться в группы, точно в воровские шайки, и бесконечно нахваливать друг друга…. Он сочинял за неделю или две очередной роман. Прелестны семейные рассказы о том, как этот народолюбивый и барственный старик в своем маленьком подмосковном Шахматове, встретив знакомого мужика, приветливо брал его за плечо со словами: В году, в Шахматове, Андрея Николаевича разбил паралич.

Он прожил еще пять лет без языка, прикованный к передвижному креслу. В августе года, в том же Шахматове, Александр Блок положил его в гроб. Это была женщина глубоко и разносторонне одаренная, и более всего — талантом неукротимой жизненности. Блок в автобиографии много говорит и о бабушке. Некоторые юношеские стихи внука она знала, но как отнеслась к ним — неизвестно: Воспитанная в духе строгом и даже суровом, Елизавета Григорьевна была человеком замечательного трудолюбия.

С молодых лет она профессионально занималась литературой. Свободно владея несколькими языками, трудилась главным образом над переводами — стихов и прозы художественной и научной , делая в иной год до двухсот печатных листов. Через Елизавету Григорьевну установились живые, непосредственные связи бекетовской семьи с русской литературой.

Одна только Софья вторая по счету выключила себя из сферы духовности — выбрала путь не Марии, но Марфы. Остальные — отдали себя служению литературе. Третья, Александра мать Блока , переводила с французского и писала стихи, но печатала только детские. Литературе здесь поклонялись, но с разбором. Уже Достоевский старикам был не совсем по вкусу, а поэзия русская кончалась для них на Фете и Полонском. И так же вдруг за кулисами этого чинно-патриархального семейного быта разыгралась тяжелая человеческая драма.

Шестнадцатилетняя Аля была в семье общей любимицей. Далеко не красавица, она светилась очарованием свежести, грации и задора. На фотографии, снятой чуть позже, она стоит, юная и прелестная, опершись локтями на стол, сложив тонкие, нежные руки, в сшитом по моде платье, вся в рюшах и оборках, с бархатной лентой в светлых волосах, спадающих локонами на плечи….

Существо в ту пору безоблачно-веселое и шаловливое, она слыла непримиримой спорщицей, любила принарядиться и при случае невинно пококетничать. Появились первые поклонники — из студентов, собиравшихся по субботам в ректорском доме, и все больше — тоже из семейств династических: Аля опрометчиво согласилась отдать ему руку и сердце, но вовремя взяла слово назад. Сестер изредка вывозили в свет. Аля познакомилась с молодым ученым-юристом, оставленным при университете для подготовки к профессуре, Александром Львовичем Блоком.

Александр Львович, знаток музыки и пианист, приносил ноты. Она пела под его аккомпанемент. В конце зимы он сделал предложение. Она отказала — и он исчез. Ранней весной года, в день рождения Али, Александр Львович напомнил о себе — прислал красиво переплетенные романсы Глинки и Даргомыжского, числом — семнадцать, по числу Алиных лет.

Прошло еще с полгода, прежде чем он снова появился в ректорском доме — пришел по делу к старику Бекетову. Аля, узнав об этом, подстерегла его на лестнице.

Произошло объяснение, было сделано вторичное предложение — и на сей раз его приняли. Со свадьбой, однако, не торопились: Аля должна была закончить гимназию, Александру Львовичу предстояло завершить свои университетские дела.

Жених ежедневно бывает в ректорском доме, летом года гостит в Шахматове. Сохранилась любительская фотография неважного качества снимал Дмитрий Иванович Менделеев ; в шахматовском саду сидит Александр Львович в щегольском сюртучке, воротничке и манжетах, а на коленях у него Аля в длинной юбке с треном. Вскоре Александр Львович получил назначение в Варшавский университет — доцентом кафедры государственного права.

Свадьбу сыграли в январе года. Ректорский дом никогда не видел такого съезда гостей, столько орденов, звезд и лент, дамских туалетов и драгоценностей. Сразу же после парадного обеда молодые уехали в Варшаву. И только там Аля Бекетова узнала по-настоящему человека, с которым связала свою судьбу. Уже зрелым человеком он сказал однажды: Здесь все противоречило духу и традициям бекетовской семьи — никакого культурного предания, никаких духовных запросов, никакого общественного служения… Блоки — люди жестоковыйные, чванные, благонамеренно-аккуратные, крепко вросшие в крупную петербургскую бюрократию.

Поэт верил в родословную версию о некоем выходце из Мекленбурга, якобы состоявшем врачом при царе Алексее Михайловиче. Сухая справка, выданная Мекленбургским архивом, вносит в домашнюю генеалогию существенные уточнения. Оказывается, в году в маленьком городке Демитц на Эльбе скончался фельдшер Людвиг Блок, женатый на дочери булочника Сусанне Катерине Зиль.

Никакого намека на благородное происхождение супругов в справке не содержится. Сын фельдшера, Иоганн Фридрих, пошел по стопам отца, но продвинулся дальше — изучал медицину в Ростокском и в Берлинском университетах.

Именуясь уже может быть, самовольно фон Блоком, на двадцать первом году жизни вступил в русскую службу, стал Иваном Леонтьевичем и прослыл искусным врачом. Служил в полку, участвовал в Семилетней войне, в м назначен лейб-хирургом при наследнике Павле Петровиче, позже — сопровождал за границу молодых великих князей Александра и Константина, в м возведен в российское дворянство и пожалован имением в шестьсот душ под Ямбургом.

Женат был на немке же — Катарине Виц. Сын немецкого доктора, Александр Иванович, женатый на Елизавете Петровне фон Геринг, заметно поднял и укрепил благосостояние рода. Доверенный человек Николая I, управлявший его личной канцелярией, он достиг высшего чина — действительного тайного советника, приумножил угодья и капитал и отошел к праотцам, окруженный многочисленным семейством. Из сыновей его наиболее преуспел Лев Александрович. Окончив Училище правоведения однокашник Победоносцева и Ивана Аксакова , женился на необыкновенной красавице — Ариадне Александровне Черкасовой, дочери новгородского губернатора, и занялся карьерой.

Дослужился тоже до высоких чинов, занимал должность вице-директора Таможенного департамента, владел двумя домами в Петербурге, дачей на Петергофской дороге и поместьями в Ямбургском, Гдовском и Лужском уездах.

Был чопорен, замкнут, франтоват, женолюбив, маниакально мелочен и скуповат. Под конец впал в умопомешательство. Странным образом черты его красивого холодного лица, обрамленного благообразными бакенбардами, передались, через поколение, внуку-поэту. Люди, знавшие Александра Блока и имевшие случай увидеть изображение Льва Александровича в возрасте тридцати примерно лет, поражались удивительному фамильному сходству: Старшим сыном Льва Александровича был уже известный нам Александр Львович.

Он один переступил через семейную традицию — пошел по ученой части. И вообще он оказался в своей благополучной, респектабельной, чиновничьей семье настоящей белой вороной. Еще студентом ушел из дома, отказался от хорошо налаженного, сытого барского уклада, жил уроками, а впоследствии с какой-то одержимостью расшатывал и в конце концов совершенно разрушил свой быт. В автобиографии поэта об отце сказано немногословно, но многозначительно: Это был человек блестящий и жалкий, привлекательный и отталкивающий, наделенный редкими дарованиями и диким, жестоким характером, с мятежными порывами и болезненными падениями, с тяжелой, истинно трагической судьбой.

Он был очень умен и образован, владел по меньшей мере шестью языками, поражал необъятностью знаний и независимостью воззрений, в которых причудливо совмещались беспощадный позитивизм в духе семидесятых годов с запоздалым романтизмом, скептическое отношение ко всякого рода метафизике — с резким неприятием материалистических идей.

Он воплощал в себе тип ученого-искателя, стремившегося проложить в своей науке — государствоведении — новые пути, но роковым образом нисколько не преуспевшего в этом деле. Научное наследие Александра Львовича мизерно — две небольшие книжки и литографированные лекции.

Да и они остались почти незамеченными. В ней сказались владевшие в ту пору автором своеобразные анархо-максималистские настроения, доставившие ему в обществе репутацию радикала и богоборца. Стоит отметить, что в своей первой книжке А. Блок совершил крутой поворот: Это была грандиозная в самом замысле попытка построения некоей целостной философской системы, в основе которой лежала оригинальная классификация наук.

Утверждая первенство знаний гуманистических над естественнонаучными, Александр Львович, при всей своей аристотелевской эрудиции, вынужден был надолго погрузиться в изучение далеких от него дисциплин — математики, физики, биологии. Труд всей жизни остался незавершенным — и не только потому, что автор поставил перед собой в сущности необъятную задачу, но и потому, что в каждом случае он судорожно искал единственную, в его понимании, предельно сжатую форму изложения мысли и вдобавок пытался обрести особую музыкально-ритмическую структуру всего сочинения.

Александр Львович был настоящим мучеником стиля и даже в деловых бумагах, не говоря уже о лекциях, которые он обрабатывал из года в год, заботился о музыкальности языка. Поставив себе в образец Флобера, более всего стремился к лапидарности. После смерти Александра Львовича ученики его не смогли опубликовать оставшуюся рукопись хотя бы частично.

Собственно научной деятельностью интересы и запросы А. Блока далеко не исчерпывались. Натура его была артистическая. Искусство занимало в его духовном мире место громадное. В молодости он писал и даже печатал стихи, и будто бы ему стоило немалого труда прекратить эти опыты, отвлекавшие от ученых занятий.

Стихи любимых поэтов он помнил наизусть. Музыку любил страстно и сам был пианистом, умевшим блеснуть мастерским исполнением Бетховена, Шопена и Шумана. В ту пору, когда Александр Львович появился на сцене, еще ничто не предвещало его мрачного будущего.

Щеголеватый, отлично воспитанный, светски непринужденный, он был желанным гостем в петербургских салонах, слыл сердцеедом. Известно, например, что одна добродетельная мамаша отказалась от приглашения на бал, узнав, что там будет Блок: Она, попросту говоря, обомлела.

Около двух лет молодожены прожили вместе в мрачной квартире на одной из захолустных варшавских улиц. Александр Львович писал магистерскую диссертацию. Аля училась хозяйничать, старалась наладить домашний обиход, что при патологической скупости мужа оказалось делом нелегким.

Первый ребенок родился мертвым. Молодая мать мечтала о втором. Александр Львович, женившись, сразу показал свой необузданный, дикий нрав. Впрочем, выпадали и хорошие дни и часы, посвященные чтению, музицированию, театру. Впоследствии Александра Андреевна признавала, что многим обязана мужу, и прежде всего — развитием своего художественного вкуса.

Осенью года Александр Львович приехал в Петербург для защиты диссертации. Жену, снова беременную, на восьмом месяце, он взял с собой. Бекетовы едва узнали свою Алю: Александр Львович блестяще защитил диссертацию и уехал обратно в Варшаву. Алю уговорили рожать в Петербурге. После рождения мальчика Александр Львович опять появился в ректорском доме — и тут пошли тяжелые сцены с женой и с ее близкими.

Кончилось тем, что Александр Львович со скандалом покинул ректорский дом и поселился у своих родных. Аля долго не хотела ничего рассказывать о своей варшавской жизни, но мало-помалу выяснились подробности чудовищные.

Через варшавских профессоров дошел слух, что Блок, дескать, довел жену побоями до того, что она родила мертвого ребенка. Незлобивый старик Бекетов, придя в страшное негодование, понял, что нужно спасать дочь и внука.

Аля долго раздумывала, сомневалась, терзалась, искала ответ в молитве, наконец склонилась на уговоры всей семьи и написала мужу, что больше к нему не вернется. А тот и мысли не допускал о разъезде. Он забрасывал Алю письмами, в которых то каялся, называя ее мадонной и мученицей, то угрожал забрать ее с ребенком через полицию.

Он окончательно потерял чувство самообладания. Вламывался в ректорский дом, пытался силой увести с собой Алю и дошел до того, что таскал за волосы почтеннейшую Елизавету Григорьевну Бекетову.

Сохранился черновик письма старика Бекетова, извещавшего Александра Львовича о том, что о возвращении к нему жены не может быть и речи: Аля осталась в ректорском доме.

Он сам пустил свою жизнь под откос, накрест перечеркнул все, что хотел и мог бы сделать. Он навсегда засел в Варшаве. Каждый год, в зимние праздники, появлялся в Петербурге. Все еще пытался уговорить жену вернуться.

Она просила развода, он упорно отказывал, пока наконец сам не решил жениться снова. Но и вторая жена — женщина без каких-либо претензий и высоких запросов — после четырех невыносимых лет тайком сбежала от него с маленькой дочкой. Одинокий, озлобленный, несчастный, он вел совершенно диогеновский образ жизни. И это еще не вся правда. Под конец он совсем одичал. Впрочем, его еще бороли низкие страсти: С уже взрослым сыном Александр Львович считал нужным переписываться и встречаться.

Так же сбивчивы и его письма — натужно витиеватые, с тяжелыми каламбурами, бесчисленными скобками, кавычками, околичностями. Он продолжал читать в университете, занимал кафедру в течение тридцати одного года — до самой смерти, в последнее время был деканом юридического факультета. Среди его студентов не было равнодушных — либо ненавистники громадное большинство , либо горячие приверженцы единицы.

Слывший когда-то радикалом и богоборцем, Александр Львович превратился в политического мракобеса и богомольного церковника. За два года до смерти он выставил свою кандидатуру в Государственную думу от черносотенного Союза русского народа. Медленно, тяжко и скучно тянулись — один за другим, один за другим — одинаковые восьмидесятые годы.

Темные годы — стоячие воды…. Народная Воля обезглавлена и разгромлена: Народничество распадалось и вырождалось, новые революционные силы еще созревали. Вот имя, ставшее знамением эпохи. Самый облик обер-прокурора Святейшего Синода был зловещим: Как только разорвалась бомба на Екатерининском канале, в тот же день, поздно вечером, Победоносцев пришел в Аничков дворец к новому царю со всеподданнейшей мольбой: Александр III, оглушенный разразившимся событием, сразу на это не решился.

Правящие круги охватила растерянность. Вокруг Зимнего и Аничкова дворцов рыли канавы — искали якобы заложенные революционерами мины. Возникла Священная дружина — тайная охранительно-террористическая организация. Придворная знать взяла на себя черную работу — охранять престол и священную особу государя путем сыска, провокаций и физического истребления революционеров из-за угла.

Лев Толстой написал Александру, что нельзя проливать кровь за кровь. Письмо все же дошло до царя через близкого ему генерала Черевина и произвело впечатление.

Для обсуждения вопроса призвали Победоносцева. У того был один ответ: Этот день стал днем торжества Победоносцева. Живой мертвец и оборотень, как никто другой умевший прятать свои чувства и мысли, на сей раз дрожа от волнения, поминутно вздымая руки к небу, произнес взвинченную речь, провозгласил анафему всему, что было сделано в шестидесятые годы, настоял на повешении цареубийц и на долгие годы оплел своей липкой паутиной всю Россию.

Таким первый человек в империи навсегда остался в памяти народа: Тем более сильно прозвучал одинокий голос молодого философа Владимира Соловьева. В публичной лекции, прочитанной 28 марта, худущий, гривастый, с горящими глазами на бледном лице, он призвал нового царя последовать христианскому завету всепрощения и тем самым свершить величайший нравственный подвиг.

Через пять дней первомартовцы были повешены. А Соловьев заплатил за свой христианский призыв академической карьерой. Это было тоже предупреждение, но уже в другом роде: А потом наступила паучья тишина. Всюду торчали нетопырьи уши Победоносцева. У кормила стояли главный распорядитель внутренних дел Дмитрий Толстой, ведавший просвещением Делянов и мастер полицейского сыска Плеве. В эти сонные и мглистые годы растет мальчик. Растет без отца, окруженный обожанием и нежной заботой матери, бабушки, теток.

Жизнь шла своим чередом. Апухтин — поэт, необыкновенно характерный для эпохи безвременья. Гитарная струна вообще сильно звучала в поэзии тех медленно тянувшихся лет. Расставшись с Александром Львовичем, Аля пришла в себя — поправилась, похорошела и повеселела. Когда старика Бекетова отстранили от ректорства и семье пришлось покинуть гостеприимный старый дом на берегу Невы, начались переезды с квартиры на квартиру — с Пантелеймоновской на Ивановскую, оттуда — на Большую Московскую.

На самом же деле он рос живым, шаловливым, обожал шумные игры — в конку, в войну, с беготней и криками, в картонных латах и с деревянным мечом. В году Андрей Николаевич Бекетов, получивший небольшое наследство, по примеру и совету своего друга Дмитрия Ивановича Менделеева, который уже девять лет владел именьем в Подмосковье, в Клинском уезде, нашел в тех же местах усадьбу и для себя.

Бекетовское Шахматово лежало в семи верстах от менделеевского Боблова. Усадьба была и в самом деле невелика: Местность кругом была холмистая, изрезанная крутыми оврагами. Горбились серые деревни, белели церкви, поставленные, как всегда, с тонким расчетом — то на холме, то под холмом. От ближайшей железнодорожной станции Подсолнечная по Николаевской дороге с большим торговым селом, земской больницей, постоялыми дворами — семнадцать верст, сначала по шоссе, потом — ухабистым проселком, через болота, гати, поемные луга и раскинувшийся на много верст казенный Прасоловский лес.

После глухого ельника как-то вдруг, неожиданно на пригорке возникало Шахматово: Деревни рядом не видно. Дорога упиралась прямо в ворота. К дому подъезжали широким двором, заросшим травой и с большой куртиной шиповника посередине. При самом въезде стоял флигелек с крытой галерейкой, обнесенный маленьким садиком, где жарко цвели прованские розы. По краям двора располагались изрядно обветшавшие службы. Другой стороной дом выходил в сад. С террасы, смотревшей на восток, открывалась необозримая русская даль — лучшее украшение Шахматова.

Перед террасой были разбиты цветники. Чуть подальше, под развесистыми липами летом ставили длинный стол, за которым происходили все трапезы, шумел вечный самовар и варилось бесконечное варенье.

Тенистый сад спускался с холма. Вековые ели, березы, липы и серебристые тополя вперемежку с кленами и орешником составляли кущи и аллеи. Много было старой сирени, черемухи, тянулись грядки белых нарциссов и лиловых ирисов. Боковая дорожка выводила к калитке, а за нею прямая еловая аллея круто спускалась к пруду. По узкому оврагу, заросшему елями, березами и ольшаником, бежал ручей. За прудом возвышалась Малиновая гора. Со всех сторон усадьбу обступал густой лес.

Усадьба была куплена со всем хозяйственным обзаведением, оставшимся еще от прежнего помещика. Старый деревянный одноэтажный с мезонином дом был невелик, но крепок и довольно наряден со своими белыми ставнями, белыми же столбиками и перилами террасы и зеленой крышей. Стены в комнатах оставались не окрашенными и не оклеенными обоями, а вощеными, с орнаментом перепиленных суков.

Выездная тройка буланой масти, рабочие лошади, коровы, свиньи, куры, гуси, утки, собаки — все перешло к новым владельцам. Бекетовы хозяйничали плохо, неумело, убыточно, но дорожили поместной обстановкой Шахматова, в значительной мере уже иллюзорной.

В этом тоже сказывалась живая память старины, неодолимая власть стародворянских традиций. Жили в Шахматове очень уединенно. Старики, устав за зиму от обязательных и необязательных встреч, стремились к полному одиночеству. Гости были редкостью, с соседями почти не знались. Блока привезли в усадьбу младенцем. Далее были лишь едва намечены черты одного шахматовского дня — осенние работы, обмолот хлеба, цепы и веялки, мужики-рязанцы, бабушка с плетеной корзинкой для грибов и неугомонный внук, которому доверили править старым Серым, что шажком везет с гумна до амбара тяжело нагруженную телегу.

Эти стихи — последние, что написал Блок. Он ушел из жизни со словами о русской земле, прелесть которой узнал и почувствовал в раннем детстве в благоуханном Шахматове. К пяти годам научился читать сам, и научила его тайком от матери все та же прабабка, Александра Николаевна Карелина, пушкинская современница. Все это аккуратно, но кривовато переписывалось печатными буквами в маленькие альбомчики или самодельные тетрадочки и сопровождалось цветными рисунками и обязательным оглавлением.

Корабли вообще увлекают воображение мальчика — он рисует их во множестве, развешивает по стенам, дарит родным. Эта любовь к кораблям осталась у него на всю жизнь. Сюжетный репертуар все расширяется: В этой столь рано проявившейся страсти к сочинительству не было, конечно, ничего из ряда вон выходящего: Но тем более естественным было это в бекетовском доме, где стихи звучали постоянно, где все, начиная с деда и бабки, сами писали их — то в шутку, а то и всерьез.

Раньше других запомнились имена Жуковского и Полонского с его смело-изысканным: Но до того, как самому отдаться во власть лирических волн, было еще бесконечно далеко. Александра Андреевна вовсе не собиралась смириться с горькой долей безмужней жены. Ей нравились легкий флирт, круживший голову угар цыганщины, ресторанная обстановка.

Вокруг нее увивались многие. Мысль о новом замужестве между тем ее не оставляла, хотя найти мужа было нелегко — без приданого и с сыном на руках. Сын был для нее всем, но ей казалось, что мальчик не должен расти без отца. Тут и явился на сцену Франц Феликсович Кублицкий-Пиоттух, молодой гвардейский офицер из обрусевших родовитых литовцев.

Гвардеец сразу полюбил Алю, но, будучи человеком застенчивым, долго лишь молчаливо вздыхал по ней, пока сама Аля не поощрила своего робкого поклонника. Между прочим, ей по душе были блеск и звон военного, особливо гвардейского, обихода и антуража.

Старик Бекетов особенно поддерживал дочь в ее решении. В августе года по указу Синода был расторгнут брак Александры Андреевны с Александром Львовичем, и менее чем через месяц отпраздновали ее новую свадьбу,. На людей, встречавшихся с Францем Феликсовичем, он производил прекрасное впечатление: Это был человек долга, честный служака, целиком отдававшийся своему нелегкому делу, несмотря на слабое здоровье. Он дослужился до чина генерал-лейтенанта, в годы первой мировой войны командовал дивизией, и, нужно думать, неплохо командовал, потому что приехал с фронта в отпуск в шинели, забрызганной кровью.

Но в бекетовской семье он пришелся, что называется, не ко двору. Семейный биограф Мария Андреевна Бекетова постаралась не то чтобы очернить Франца Феликсовича, но всячески обесцветить его образ.

Все это изрядно преувеличено. Как бы там ни было, Александра Андреевна с Францем Феликсовичем прожили вместе тридцать лет, хотя внутренней близости у них, по-видимому, в самом деле, могло бы быть и побольше. Но можно ли было требовать от гвардейского офицера, чтобы он разделял бодлерианские настроения нервной жены и тем более разбирался бы в мистических вдохновениях гениального пасынка?

Достаточно, пожалуй, что в этих недоступных ему сферах он оставался благожелательно-лояльным. Бог знает, может быть, так оно и было, но в дальнейшем отношения между отчимом и пасынком наладились. Во всяком случае, детские письма Блока пестрят самыми добрыми и сердечными упоминаниями о Францике: Сашура был душевно открытым мальчиком — и заподозрить его в неискренности невозможно. Ну, а что касается отношений в будущем, то о них — в своем месте. Это, во всяком случае, свидетельствует о заинтересованности и сочувствии.

Семнадцатого сентября года Александра Андреевна, забрав сына, покинула родительский дом и переселилась к новому мужу — в казармы лейб-гвардии Гренадерского полка. Здесь мальчик очутился в совершенно новой обстановке. Даже самый пейзаж, окружавший его, изменился разительно. Это был тоже Петербург, но какой-то особый, ничуть не похожий на тот, что можно было рассматривать из окон ректорского дома: Гренадерские казармы — это целый городок, выстроенный в самом начале XIX века итальянцем Луиджи Руска на тогдашней окраине столицы — там, где тихая Карповка вытекает из Большой Невки.

Тут были, собственно, казармы, офицерский корпус, полковой госпиталь, полковая школа, манеж, конюшни, кузница, помещение хозяйственной роты, полковая церковь ныне не существующая. Громадный трехэтажный офицерский корпус, украшенный дорическими колоннами, выходил фасадом на Большую Невку.

В девяностые годы место это было удаленным и глухим, куда редко, разве по делу, забредали даже коренные петербуржцы. Конка доходила только до Сампсониевского моста. Подводившая к казармам от Невы Петербургская набережная по вечерам была настолько темной и пустынной, что не каждый извозчик отваживался пускаться по ней в длинный и небезопасный путь.

Гренадерские казармы были окружены заводами, фабриками и трущобными домами, заселенными беднотой, рабочим людом. За рекой лежала Выборгская сторона с частоколом вечно дымящих труб крупных предприятий — мануфактурных, машиностроительных, орудийных, в том числе знаменитых заводов Лесснера и Нобеля.

Эта фабрично-казарменная окраина Петербурга была по-своему живописной. По широкой, многоводной Невке с весны и до глубокой осени сновали пароходы, барки, ялики, катера.

About the Author: meulidiso1968