Written by: Posted on: 13.08.2014

Все вместе поедем в москву григорий колечко

У нас вы можете скачать книгу все вместе поедем в москву григорий колечко в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Школьная секция пинг-понга Вперед, в Дакар Вперед, Диего! Великая Отечественная Вторая мировая. Охотники за сокровищами Вторая мировая: Ад под водой Вторая мировая: Забытая война Китая Вторая свадьба Вторжение Бахамута: Дотянись до неба Гангрейв Гангстеры дикой природы Ганнибал Ганнибал - легендарный полководец Ганц Гаражи Гаражная команда Гаражное золото Гаргантия на зеленой планете Гаргантия на зеленой планете: Морские тропы за горизонт Гаргульи Гардемарины, вперед! Где ты был, Одиссей?

Где-то на краю света Гевин и Стейси Геи Геи: Продолжение Гражданский брак Гражданское оружие. Сад грешников Граница тени Граница: Таежный роман Гранчестер Грань Грань Грань. Да поможет нам Бог Да, босс! Да, господин министр Да, господин модельер! Да, господин Премьер-министр Да, дорогая! Гастрономическая революция Джейми Оливер. Кулинарный канал Джейми у себя дома Джейми: Обед за 15 минут Джейми: Невероятный иллюзионист Династия Династия Династия 2: Семья Колби Династия Цинь Династия: Воссоединение Динозавры Динотопия Динотопия: Возвращение к истории Доктор Кто: Крик Шалки Доктор Куин: Долбанутые Долг превыше всего Долгая дорога в дюнах Долгая дорога домой Долгая дорога домой Долги совести Долгие, долгие каникулы Долгий путь домой Долгий путь на юг Долго и счастливо Долго и счастливо?

Долгое странное путешествие Должок Долина волков: Город любви Дом-фантом в приданое Дом: Сокрушительная танковая полиция Домовладелица в период полового созревания Домовой Домой в Мидгорд Домоправительница Эбитю Домохозяин Домохозяйка-детектив. Воины Ауры Дуракам везет Дураки. Следствие ведет дилетант Еврейское счастье Европейская кондитерская Антиква Европейский конвой Египет.

Проект школьный идол Живая мишень Живая природа: Соло на минном поле Загрузка Загугли это, Коккури-сан! Преступное намерение Закон и порядок. Специальный корпус Закон и порядок: Англия Закон и порядок: Лос-Анджелес Закон и порядок: Настоящее преступление Закон и порядок: Захватывающая история криминалистики Зацени! Зачем ты пришел в мой дом?

Войны клонов Звездные войны: Силы судьбы Звездные войны: Хроники Йоды Звездные войны: Эвоки Звездные врата Звездные врата: Истоки Звездные рыцари со звезды изгоев Звездный герб Звездный гонщик: Анимационный сериал Звездный путь: Дальний Космос 9 Звездный путь: Следующее поколение Звездный путь: Здрасьте, я ваше папо! Берингово море Золотая лихорадка. Шпага и роза Зохре - Тахир Зоя. И была война И в горе, и в радости И все-таки мир прекрасен И все-таки я люблю И дьявол может плакать И на солнце есть пятна И никого не стало И отцы, и дети И падает снег По ту сторону Игра с огнем Играй, Эуфониум!

Девушки - золушки Идрис Эльба: Без тормозов Идрис Эльба: Из-под пера Диккенса Изабелла Изабелла и Колумб. Истинная история Ийон Тихий: Формирование нашего мира История изобретений. Йеллоустонские природные чудеса Йеллоустоун Йеллоустоун: Заметки о дикой природе ЙооХоо и его друзья Йохан и Мария. Исключение из правил Каинова печать Кайдзи Кайл XY Кайф с доставкой Кайф с доставкой Как быть джентльменом Как в старом детективе Как вернуть мужа за 30 дней Как воспитать из обычной девушки героиню Как выбрать идеального щенка для Вас Как выйти замуж за миллионера Как вырастить планету Как говорит Джинджер Как же так: Война Керри Пэкера Как живете, караси?

Как закалялась сталь Как закалялся стайл Как избежать наказания за убийство Как извести любовницу за 7 дней Как мы до этого додумались со Стивеном Джонсоном Как мы изобрели мир Как назвать эту любовь? Как нас создала Земля Как не стоит жить Как объяснить чудо Как попало! Восточный отдел Кармелита Кармелита: Высшая Лига КВН. Кейптаун Кейси и Брут: Восставший Лелуш Код Гиас: Эволюция Код убийства Код убийцы Код: Что ты будешь делать после того, как людей не стало?

Конкурентки Конмэн Конспирация Конспирация. Все Звезды Королевские питомцы: Энджел линкс Космический линкор Ямато Космический линкор Ямато Кристалл Красавцы Красавцы из клуба защитников земли! История Жозе Алдо Крест в круге Крест: Позабывший невзгоды Кто в доме хозяин? Кто тебя забрал Кто ты: Школа Кто ты? Время побеждать Курская дуга.

Кэйпер Кэмэко Делюкс Кэнди-Бой. Плоть и кровь Лига Лига WatchCar. Кучер слез с козел и стал поднимать кожаный верх. Пока, упершись ногой в задок, он растягивал тугие распорки, Фуфлыгина любовалась бисерно-серебристой водяной кашей, мелькавшей в свете конторских фонарей.

Она бросала немигающий мечтательный взгляд поверх толпившихся рабочих с таким видом, словно в случае надобности этот взгляд мог бы пройти без ущерба через них насквозь, как сквозь туман или изморось. Тиверзин случайно подхватил это выражение. Он прошел, не поклонившись Фуфлыгиной, и решил зайти за жалованьем попозже, чтобы не сталкиваться в конторе с ее мужем. Он пошел дальше, в менее освещенную сторону мастерских, где чернел поворотный круг с расходящимися путями в паровозное депо.

Перед мастерскими стояла кучка народу. Внутри кто-то орал и слышался плач ребенка. Старый мастер Петр Худолеев опять по обыкновению лупцевал свою жертву, малолетнего ученика Юсупку. Худолеев не всегда был истязателем подмастерьев, пьяницей и тяжелым на руку драчуном. Когда-то на бравого мастерового заглядывались купеческие дочери и поповны подмосковных мануфактурных посадов.

Но мать Тиверзина, в то время выпускница-епархиалка, за которую он сватался, отказала ему и вышла замуж за его товарища, паровозного машиниста Савелия Никитича Тиверзина. На шестой год ее вдовства, после ужасной смерти Савелия Никитича он сгорел в году при одном нашумевшем в то время столкновении поездов , Петр Петрович возобновил свое искательство, и опять Марфа Гавриловна ему отказала.

С тех пор Худолеев запил и стал буянить, сводя счеты со всем светом, виноватым, как он был уверен, в его нынешних неурядицах. Юсупка был сыном дворника Гимазетдина с тиверзинского двора.

Тиверзин покровительствовал мальчику в мастерских. Это подогревало в Худолееве неприязнь к нему. Я тебя спрашиваю, будешь ты мне работу поганить, касимовская невеста, алла мулла косые глаза?

Чуть мне шпентель не сломал, сукин сын. Его убить мало, сволочь этакую, чуть мне шпентель не сломал. Старый мастер, дожил до седых волос, а не нажил ума. Дух из тебя я вышибу — учить меня, собачье гузно! Тебя на шпалах делали, севрюжья кровь, у отца под самым носом. Мать твою, мокрохвостку, я во как знаю, кошку драную, трепаный подол!

Все происшедшее дальше заняло не больше минуты. Оба схватили первое, что подвернулось под руку на подставках станков, на которых валялись тяжелые инструменты и куски железа, и убили бы друг друга, если бы народ в ту же минуту не бросился кучею их разнимать. Худолеев и Тиверзин стояли, нагнув головы и почти касаясь друг друга лбами, бледные, с налившимися кровью глазами.

От волнения они не могли выговорить ни слова. Их крепко держали, ухвативши сзади за руки. Минутами, собравшись с силой, они начинали вырываться, извиваясь всем телом и волоча за собой висевших на них товарищей. Крючки и пуговицы у них на одёже пообрывались, куртки и рубахи сползли с оголившихся плеч. Нестройный гам вокруг них не умолкал:. Растащить врозь, посадить под замок — и дело с концом.

Вдруг нечеловеческим усилием Тиверзин стряхнул с себя клубок навалившихся тел и, вырвавшись от них, с разбега очутился у двери. Его кинулись было ловить, но, увидав, что у него совсем не то на уме, оставили в покое. Он вышел, хлопнув дверью, и зашагал вперед не оборачиваясь. Его окружала осенняя сырость, ночь, темнота. Этот мир подлости и подлога, где разъевшаяся барынька смеет так смотреть на дуралеев-тружеников, а спившаяся жертва этих порядков находит удовольствие в глумлении над себе подобным, этот мир был ему сейчас ненавистнее, чем когда-либо.

Он шел быстро, словно поспешность его походки могла приблизить время, когда все на свете будет разумно и стройно, как сейчас в его разгоряченной голове.

Но сейчас его возбуждение дошло до такой степени, что ему не терпелось пробежать все это расстояние разом, не переводя дыхания.

Он не соображал, куда он шагает, широко раскидывая ноги, но ноги прекрасно знали, куда несли его. Тиверзин долго не подозревал, что после ухода его и Антипова из землянки на заседании было постановлено приступить к забастовке в этот же вечер. Члены комитета тут же распределили между собой, кому куда идти и кого где снимать.

Когда из паровозоремонтного, словно со дна тиверзинской души, вырвался хриплый, постепенно прочищающийся и выравнивающийся сигнал, от входного семафора к городу уже двигалась толпа из депо и с товарной станции, сливаясь с новою толпой, побросавшей работу по тиверзинскому свистку из котельной. Тиверзин много лет думал, что это он один остановил в ту ночь работы и движение на дороге. Только позднейшие процессы, на которых его судили по совокупности и не вставляли подстрекательства к забастовке в пункты обвинения, вывели его из этого заблуждения.

Это называется зашабашили, понял? Вот хомут, вот дуга, я те больше не слуга. Тиверзин пришел домой на третий день, продрогший, невыспавшийся и небритый. Накануне ночью грянул мороз, небывалый для таких чисел, а Тиверзин был одет по-осеннему. У ворот встретил его дворник Гимазетдин. Брось ты это, пожалуйста. Говори скорее, видишь, мороз какой. Мы вчерашний день твой мамаша Марфа Гавриловна Москва-Товарная полный сарай дров возили, одна береза, хорошие дрова, сухие дрова. Ты еще что-то сказать хочешь, скорее, пожалуйста, озяб я, понимаешь.

Постовой спрашивал, околодочный спрашивал, кто, говорит, ходит. Я говорю, никто не ходит. Помощник, говорю, ходит, паровозная бригада ходит, железная дорога ходит. А чтобы кто-нибудь чужой — ни-ни! Дом, в котором холостой Тиверзин жил вместе с матерью и женатым младшим братом, принадлежал соседней церкви Святой Троицы. Дом этот был заселен некоторою частью причта, двумя артелями фруктовщиков и мясников, торговавших в городе с лотков вразнос, а по преимуществу мелкими служащими Московско-Брестской железной дороги.

Дом был каменный с деревянными галереями. Они с четырех сторон окружали грязный немощеный двор. Вверх по галереям шли грязные и скользкие деревянные лестницы. На них пахло кошками и квашеной капустой. По площадкам лепились отхожие будки и кладовые под висячими замками. Брат Тиверзина был призван рядовым на войну и ранен под Вафангоу. Он лежал на излечении в Красноярском госпитале, куда для встречи с ним и принятия его на руки выехала его жена с двумя дочерьми.

Потомственные железнодорожники Тиверзины были легки на подъем и разъезжали по всей России по даровым служебным удостоверениям. В настоящее время в квартире было тихо и пусто. В ней жили только сын да мать. Квартира помещалась во втором этаже. Перед входною дверью на галерее стояла бочка, которую наполнял водой водовоз. Когда Киприян Савельич поднялся в свой ярус, он обнаружил, что крышка с бочки сдвинута набок и на обломке льда, сковавшего воду, стоит примерзшая к ледяной корочке железная кружка.

Пров Афанасьевич Соколов, псаломщик, видный и нестарый мужчина, был дальним родственником Марфы Гавриловны. Киприян Савельевич оторвал кружку от ледяной корки, надвинул крышку на бочку и дернул ручку дверного колокольчика. Облако жилого духа и вкусного пара двинулось ему навстречу.

Мать бросилась к нему на шею, обняла и заплакала. Он погладил ее по голове, подождал и мягко отстранил. Убраться бы тебе, Купринька, куда-нибудь подальше. Пришли ночью, обыск, все перебуторили. Тем более Дарья его, тиф это, в больнице. Павлушка малый, в реальном учится, один в доме с теткой глухой. Притом гонят их с квартиры. Я считаю, надо мальчика к нам. Обязательно, думаю, Пров бездонный воду хлобыстал. Пров, Пров, Пров Афанасьевич. Забежал попросить дров взаймы — я дала. Совсем из головы у меня вон, какую он новость принес.

Государь, понимаешь, манифест подписал, чтобы все перевернуть по-новому, никого не обижать, мужикам землю и всех сравнять с дворянами. Подписанный указ, ты что думаешь, только обнародовать. Из синода новое прошение прислали, вставить в ектинью, или там какое-то моление заздравное, не хочу врать.

Провушка сказывал, да я вот запамятовала. Патуля Антипов, сын арестованного Павла Ферапонтовича и помещенной в больницу Дарьи Филимоновны, поселился у Тиверзиных. Это был чистоплотный мальчик с правильными чертами лица и русыми волосами, расчесанными на прямой пробор. Он их поминутно приглаживал щеткою и поминутно оправлял куртку и кушак с форменной пряжкой реального училища. Патуля был смешлив до слез и очень наблюдателен.

Он с большим сходством и комизмом передразнивал все, что видел и слышал. Вскоре после Манифеста семнадцатого октября задумана была большая демонстрация от Тверской заставы к Калужской.

Несколько революционных организаций, причастных к затее, перегрызлись между собой и одна за другой от нее отступились, а когда узнали, что в назначенное утро люди все же вышли на улицу, наскоро послали к манифестантам своих представителей. Несмотря на отговоры и противодействие Киприяна Савельевича, Марфа Гавриловна пошла на демонстрацию с веселым и общительным Патулей. Был сухой морозный день начала ноября, с серо-свинцовым спокойным небом и реденькими, почти считанными снежинками, которые долго и уклончиво вились, перед тем как упасть на землю и потом серою пушистой пылью забиться в дорожные колдобины.

Вниз по улице валил народ, сущее столпотворение, лица, лица и лица, зимние пальто на вате и барашковые шапки, старики, курсистки и дети, путейцы в форме, рабочие трамвайного парка и телефонной станции в сапогах выше колен и кожаных куртках, гимназисты и студенты.

Пение расстроилось и оборвалось. Стал слышен хрустящий шаг несметной толпы по мерзлой мостовой. Доброжелатели сообщали инициаторам шествия, что демонстрантов впереди подстерегают казаки. О готовящейся засаде телефонировали в близлежащую аптеку. Надо немедленно занять первое общественное здание, какое попадется по дороге, объявить людям о грозящей опасности и расходиться поодиночке.

Заспорили, куда будет лучше всего. Одни предлагали в Общество купеческих приказчиков, другие — в Высшее техническое, третьи — в Училище иностранных корреспондентов. Во время этого спора впереди показался угол казенного здания. В нем тоже помещалось учебное заведение, годившееся в качестве прибежища ничуть не хуже перечисленных.

Когда идущие поравнялись с ним, вожаки поднялись на полукруглую площадку подъезда и знаками остановили голову процессии. Многостворчатые двери входа открылись, и шествие в полном составе, шуба за шубой и шапка за шапкой, стало вливаться в вестибюль школы и подниматься по ее парадной лестнице.

Когда публику все же удалось вернуть и все расселись на стульях, руководители несколько раз пытались объявить собранию о расставленной впереди ловушке, но их никто не слушал. Остановка и переход в закрытое помещение были поняты как приглашение на импровизированный митинг, который тут же и начался.

Людям после долгого шагания с пением хотелось посидеть немного молча и чтобы теперь кто-нибудь другой отдувался за них и драл свою глотку. По сравнению с главным удовольствием отдыха безразличны были ничтожные разногласия говоривших, почти во всем солидарных друг с другом. Поэтому наибольший успех выпал на долю наихудшего оратора, не утомлявшего слушателей необходимостью следить за ним. Каждое его слово сопровождалось ревом сочувствия. Никто не жалел, что его речь заглушается шумом одобрения. Когда налетели драгуны, этого в первую минуту не подозревали в задних рядах.

Почти в ту же минуту на волне этих звуков по тесному проходу, образовавшемуся в шарахнувшейся толпе, стремительно и бесшумно пронеслись лошадиные морды и гривы и машущие шашками всадники.

Полувзвод проскакал, повернул, перестроился и врезался сзади в хвост шествия. Спустя несколько минут улица была почти пуста. Люди разбегались по переулкам. Вечер был сух, как рисунок углем. Вдруг садящееся где-то за домами солнце стало из-за угла словно пальцем тыкать во все красное на улице: По краю мостовой полз, притягиваясь на руках, стонущий человек с раскроенным черепом. Снизу шагом в ряд ехали несколько конных. Они возвращались с конца улицы, куда их завлекло преследование.

Почти под ногами у них металась Марфа Гавриловна в сбившемся на затылок платке и не своим голосом кричала на всю улицу: Он все время шел с ней и забавлял ее, с большим искусством изображая последнего оратора, и вдруг пропал в суматохе, когда наскочили драгуны.

В переделке Марфа Гавриловна сама получила по спине нагайкой, и хотя ее плотно подбитый ватою шушун не дал ей почувствовать удара, она выругалась и погрозила кулаком удалявшейся кавалерии, возмущенная тем, как это ее, старуху, осмелились при всем честном народе вытянуть плеткой.

Марфа Гавриловна бросала взволнованные взгляды по обе стороны мостовой. Вдруг она по счастью увидала мальчика на противоположном тротуаре. Там в углублении между колониальной лавкой и выступом каменного особняка толпилась кучка случайных ротозеев.

Туда загнал их крупом и боками своей лошади драгун, въехавший верхом на тротуар. Его забавлял их ужас, и, загородив им выход, он производил перед их носом манежные вольты и пируэты, пятил лошадь задом и медленно, как в цирке, подымал ее на дыбы. Вдруг впереди он увидел шагом возвращающихся товарищей, дал лошади шпоры и в два-три прыжка занял место в их ряду. Народ, сжатый в закоулке, рассеялся. Паша, раньше боявшийся подать голос, кинулся к бабушке. Людям радость, царь волю дал, а эти не утерпят.

Все бы им испакостить, всякое слово вывернуть наизнанку. Она была зла на драгун, на весь свет кругом и в эту минуту даже на родного сына. В моменты запальчивости ей казалось, что все происходящее сейчас — это все штуки Купринькиных путаников, которых она звала промахами и мудрофелями. Что им, оглашенным, надо? Только бы лаяться да вздорить. А этот, речистый, как ты его, Пашенька? Ой помру, ой помру! Ни дать ни взять как вылитый.

Ах ты, зуда-жужелица, конская строка! Дома она накинулась с упреками на сына, не в таких, мол, она летах, чтобы ее конопатый болван вихрастый с коника хлыстом учил по заду.

Словно я, право, казачий сотник какой или шейх жандармов. Николай Николаевич стоял у окна, когда показались бегущие. Он понял, что это с демонстрации, и некоторое время всматривался в даль, не увидит ли среди расходящихся Юры или еще кого-нибудь. Однако знакомых не оказалось, только раз ему почудилось, что быстро прошел этот Николай Николаевич забыл его имя , сын Дудорова, отчаянный, у которого еще так недавно извлекли пулю из левого плеча и который опять околачивается где не надо.

Николай Николаевич приехал сюда осенью из Петербурга. В Москве у него не было своего угла, а в гостиницу ему не хотелось. Он остановился у Свентицких, своих дальних родственников. Они отвели ему угловой кабинет наверху в мезонине. Этот двухэтажный флигель, слишком большой для бездетной четы Свентицких, покойные старики Свентицкие с незапамятных времен снимали у князей Долгоруких.

Владение Долгоруких с тремя дворами, садом и множеством разбросанных в беспорядке разностильных построек выходило в три переулка и называлось по-старинному Мучным городком. Несмотря на свои четыре окна, кабинет был темноват. Его загромождали книги, бумаги, ковры и гравюры. К кабинету снаружи примыкал балкон, полукругом охватывавший этот угол здания.

Двойная стеклянная дверь на балкон была наглухо заделана на зиму. В два окна кабинета и стекла балконной двери переулок был виден в длину — убегающая вдаль санная дорога, криво расставленные домики, кривые заборы. Из сада в кабинет тянулись лиловые тени. Деревья с таким видом заглядывали в комнату, словно хотели положить на пол свои ветки в тяжелом инее, похожем на сиреневые струйки застывшего стеарина. Николай Николаевич глядел в переулок и вспоминал прошлогоднюю петербургскую зиму, Гапона, Горького, посещение Витте, модных современных писателей.

Из этой кутерьмы он удрал сюда, в тишь да гладь Первопрестольной, писать задуманную им книгу. Он попал из огня да в полымя.

Каждый день лекции и доклады, не дадут опомниться. То на Высших женских, то в Религиозно-философском, то на Красный Крест, то в Фонд стачечного комитета. Забраться бы в Швейцарию, в глушь лесного кантона. Мир и ясность над озером, небо и горы, и звучный, всему вторящий, настороженный воздух. Николай Николаевич отвернулся от окна. Его поманило в гости к кому-нибудь или просто так, без цели, на улицу. Но тут он вспомнил, что к нему должен прийти по делу толстовец Выволочнов и ему нельзя отлучаться.

Он стал расхаживать по комнате. Мысли его обратились к племяннику. Для начала Юру водворили к безалаберному старику и пустомеле Остромысленскому, которого родня запросто величала Федькой. Федька негласно сожительствовал со своей воспитанницей Мотей и потому считал себя потрясателем основ, поборником идеи. Он не оправдал возложенного доверия и даже оказался нечистым на руку, тратя в свою пользу деньги, назначенные на Юрино содержание.

Юру перевели в профессорскую семью Громеко, где он и по сей день находился. Отрочество должно пройти через все неистовства чистоты. Но они пересаливают, у них заходит ум за разум. Они страшные чудаки и дети. Очень неудачный выбор слова! Они краснеют и бледнеют, когда произносят это слово! Стыд необходим, и в некоторых границах В комнату вошел толстый мужчина в серой рубашке, подпоясанный широким ремнем. Он был в валенках, штаны пузырились у него на коленках. Он производил впечатление добряка, витающего в облаках.

На носу у него злобно подпрыгивало маленькое пенсне на широкой черной ленте. Разоблачаясь в прихожей, он не довел дело до конца. Он не снял шарфа, конец которого волочился у него по полу, и в руках у него осталась его круглая войлочная шляпа.

Эти предметы стесняли его в движениях и не только мешали Выволочнову пожать руку Николаю Николаевичу, но даже выговорить слова приветствия, здороваясь с ним.

Это был один из тех последователей Льва Николаевича Толстого, в головах которых мысли гения, никогда не знавшего покоя, улеглись вкушать долгий и неомраченный отдых и непоправимо мельчали. Выволочнов пришел просить Николая Николаевича выступить в какой-то школе в пользу политических ссыльных. Предмет посещения был исчерпан. Николай Николаевич не удерживал Нила Феоктистовича. Он мог подняться и уйти. Но Выволочнову казалось неприличным уйти так скоро. На прощанье надо было сказать что-нибудь живое, непринужденное.

Завязался разговор, натянутый и неприятный. Вы потом, кажется, по народному здравию подвизались и общественному призрению. Хоть убейте, не поверю. Чтобы умный человек с чувством юмора и таким знанием народа Или, может быть, я вторгаюсь О чем мы препираемся? Вы не знаете моих мыслей. Такими скачками подвигался разговор. Сознавая наперед никчемность этих попыток, Николай Николаевич стал объяснять, что его сближает с некоторыми писателями из символистов, а потом перешел к Толстому.

Но Лев Николаевич говорит, что чем больше человек отдается красоте, тем больше отдаляется от добра. Мир спасет красота, мистерии и тому подобное.

Я думаю, что, если бы дремлющего в человеке зверя можно было остановить угрозою, все равно, каталажки или загробного воздаяния, высшею эмблемой человечества был бы цирковой укротитель с хлыстом, а не жертвующий собою проповедник.

Но в том-то и дело, что человека столетиями поднимала над животным и уносила ввысь не палка, а музыка: До сих пор считалось, что самое важное в Евангелии — нравственные изречения и правила, заключенные в заповедях, а для меня самое главное то, что Христос говорит притчами из быта, поясняя истину светом повседневности. В основе этого лежит мысль, что общение между смертными бессмертно и что жизнь символична, потому что она значительна.

Когда ушел Выволочнов, Николаем Николаевичем овладело страшное раздражение. Он был зол на себя за то, что выболтал чурбану Выволочнову часть своих заветных мыслей, не произведя на него ни малейшего впечатления. Как это иногда бывает, досада Николая Николаевича вдруг изменила направление. Он совершенно забыл о Выволочнове, словно его никогда не бывало. Ему припомнился другой случай. Он не вел дневников, но раз или два в году записывал в толстую общую тетрадь наиболее поразившие его мысли.

Он вынул тетрадь и стал набрасывать крупным разборчивым почерком. Вот что он записал. Приходит утром, засиживается до обеда и битых два часа томит чтением этой галиматьи. Стихотворный текст символиста А.

Я терпел, терпел и не выдержал, взмолился, что, мол, не могу, увольте. Я вдруг все понял. Я понял, отчего это всегда так убийственно нестерпимо и фальшиво даже в Фаусте. Это деланный, ложный интерес. Таких запросов нет у современного человека. Когда его одолевают загадки Вселенной, он углубляется в физику, а не в гекзаметры Гезиода.

Но дело не только в устарелости этих форм, в их анахронизме. Дело не в том, что эти духи огня и воды вновь неярко запутывают то, что ярко распутано наукою. Дело в том, что этот жанр противоречит всему духу нынешнего искусства, его существу, его побудительным мотивам. Эти космогонии были естественны на старой земле, заселенной человеком так редко, что он не заслонял еще природы. По ней еще бродили мамонты и свежи были воспоминания о динозаврах и драконах.

Природа так явно бросалась в глаза человеку и так хищно и ощутительно — ему в загривок, что, может быть, в самом деле все было еще полно богов. Это самые первые страницы летописи человечества, они только еще начинались. Рим был толкучкою заимствованных богов и завоеванных народов, давкою в два яруса, на земле и на небе, свинством, захлестнувшимся вокруг себя тройным узлом, как заворот кишок.

Даки, герулы, скифы, сарматы, гиперборейцы, тяжелые колеса без спиц, заплывшие от жира глаза, скотоложство, двойные подбородки, кормление рыбы мясом образованных рабов, неграмотные императоры.

Людей на свете было больше, чем когда-либо впоследствии, и они были сдавлены в проходах Колизея и страдали. Петровские линии производили впечатление петербургского уголка в Москве. Соответствие зданий по обеим сторонам проезда, лепные парадные в хорошем вкусе, книжная лавка, читальня, картографическое заведение, очень приличный табачный магазин, очень приличный ресторан, перед рестораном — газовые фонари в круглых матовых колпаках на массивных кронштейнах.

Зимой это место хмурилось с мрачной неприступностью. Но не обидели, поставили мастером. Поглядели-поглядели, в заточники перевели и, наконец, в слесари. А год назад его посадили — жену он по пьянке побил,— и теперь вот вышел: Качанов на работе вина не пьет. Но вечером, после смены, набирается основательно. Сегодня он к девяти часам пьяненький явился, влез на свое место и посапывает. А Сергею так спать хочется.

Одна лишь лампочка тускло горит на стене возле сверлильного станка. Да и зайдет кто, скажет: Он встает, зажигает верхний свет и снова садится за стол. А Качанов сразу просыпается, но лежит не ворохнувшись, лишь приоткрывает глаза и старается понять, где он.

Гул цеха за стеной, душная комната, привычное ложе успокивают его, говорят: И тогда он поворачивается к Сергею: Подай-ка чайник, будь другом. Качанов пьет долго и жадно. Тонкая костлявая рука его с трудом держит тяжесть, вздрагивает. Наконец он утоляет жажду и говорит: И снова опрокидывается на свое ложе.

Тело его сейчас невесомо, легкое кружение пьянит голову. Но спать не хочется. Почитать бы… — Не-а,— энергично мотает головой Сережа. А Сережа вдруг вспоминает: Ну ка, давай посмотри. Сережа подходит к затерханному качановскому полупальто, висящему у дверей, и роется в карманах. Качанов немеет от восторга. Он принимает и журнал и бутылку молча, садится, разглядывает их, бутылку побалтывает и наконец говорит: А сам, отложив книжку, примеряется к бутылке.

Жинка кладет, а я ночью не могу есть. Он грызет огурец так сладко, что Сергею тоже хочется посолонцевать, но он молчит. На какое-то время Качанов забывает даже о вине, но ненадолго. Пьет и ест он аккуратно. Пропустит глоточек-другой и не торопясь закусит. Снова глоточек, и тянется к картошке, рыбу ест и огурец. И, наконец, окончив трапезу, Качанов потягивается, бормочет: Лениво полистав журнал, он откладывает его и долго смотрит в потолок, а потом взгляд его опускается ниже, на черное окно.

Солнце, зелень… Люди красивые… Ты лето любишь, а? Глаза его ласково глядят на Сергея. Ты крепкий, у тебя фигура красивая, на тебя женщины должны засматриваться.

Через минуту-другую благостное настроение вновь возвращается к нему. А в отпуск пойдешь — на море съезди. Я люблю море… Прекрасная это штука, замечательная. Учился я во Львове. Чудесный город… Зеленый такой, спокойный. Два года я там учился. А летом мы на море ехали. И знаешь, Сережа, вот подъезжаешь к морю, еще нет его, не видно. Но уже запах… Воздух другой. Он дышит тяжело, приподнимается. Шкафы скрипят под ним. Пьяный какой-то становишься, веселый, озорной. И не ты один, все люди.

Нет, Сережа, ты плюнь на все! Я — сто двадцать, жена — шестьдесят. Да двое девок у меня, здоровые уже. Я их вот этим летом хотел отправить в город… как его… ну, в общем, на море, в лагерь. Школа платила пятьдесят процентов.

И еще надо сорок рублей. Сорок да сорок — восемьдесят. В школе мне сказали: Я в профсоюз пошел, а они не дают. Мы бы и сами, говорит, поехали, если б такая возможность была. Не вышло, — разводит Сергей руками. Зато детям какая радость! Они бы долго помнили! Они бы словно в сказке побывали! Качанов волнуется, жадно курит. И там, на шкафах, под потолком, в дымном жарком полумраке, он машет руками, привстает, тянется к Сергею: Нигде такой синевы нет.

И неба такого нет нигде! Об этом не расскажешь! И не забудешь этого никогда! Нет, обокрал ты детей… Обокрал!

А ведь деньги у тебя есть,— грозит он пальцем Сергею. Так что тысчонка или полторы на книжке есть. Не столько, конечно, но немного есть. Без этого никак,— серьезнеет он. Тебе ведь платить-то будут столько же, по больничному девяносто процентов. Чего тебе еще надо? Так тебе эти деньги не помогут. Все откладывают,— убежденно говорит Сергей. В грязи, в мазуте! Изо дня в день! Вот в этой вонючей конуре! Домой придешь, щей похлебаешь, пустых… Мясо ж, наверное, не берешь?

В домино пойдешь постучишь во дворе. А утром опять то же. Если кружку пива раз в неделю выпьешь — уже праздник. После работы, по кружечке. Жинка мне на обед дает. А я первое только возьму,— подмигивает он весело. На пиво как раз остается. У нас,— оживляется Сергей,— возле нашего дома, бочка стоит.

Всегда пиво свежее, и народу немного… — он замолкает, но улыбка еще светит на его лице, приятные воспоминания уходят не сразу. Казалось, лишь на минуту-другую замолк разговор, а у Сергея глаза сразу же начали слипаться. И он, плеснув из чайника воды, намочил лицо. Завтра отдыхаешь и послезавтра. С женой пойдешь в кино или в театр. А театры я вообще не уважаю. В армии еще, после войны сразу, нас водили. А вообще-то я неграмотный по этому делу. Да и вообще неграмошный,— невесело засмеялся он и так же, коверкая, повторил: Неграмошный… Шесть классов в войну.

А какие тогда классы. Так вот с тех пор. Руками все могу,— пошевелил он пальцами рук. Мне бы уж четвертый разряд давно надо. Все на десять рубликов побольше. А не могу эту… киматику изучать у станков. Лицо его стало печальным. Как-то смущенно погладил он свою стриженую голову и лег. Заложив руки за голову, он снова стал глядеть в черное окно. Прекрасная все же у тебя жизнь, замечательная, я тебе скажу. Дом, семья, дочки… подрастут скоро, помощницами станут. Тогда, может, и на море выберешься.

А море… — вздохнул он,— это все же великолепно, Сережа. Он лежал покойно, и не понять было, спит или нет… Сергей все же свет верхний потушил. И тотчас на него навалилась дремота. За стеной ровно гудел цех; за окном сделалось будто бы посветлее: Он с завистью посмотрел на Качанова, потом на верстак, куда можно было прилечь, но остался по-прежнему сидеть.

Мало ли что случится: Лет десять назад, когда лишь принимался я за литературное ремесло, а работал на большом заводе, в то давнее теперь уже время, надумал я провести отпуск на хуторе. Приятель мой работал в тамошней школе и звал, обещая тишину и покой,— дело не лишнее, когда проводишь день за днем в цеховом грохоте.

Сошел я с поезда на станции Жутово, и лишь двадцать километров отделяли меня от цели. Двадцать, но долгих верст зимней сельской дороги. Кабина могучего трактора поднималась над землей высоко, она просторная была и светлая. И неоглядными казались степь в ее зимней бели и сизое зимнее небо над степью. Сугробы сдвинутого с дороги снега вздымались внизу нестрашными хребтами и глыбами. Снег пошел, и вокруг нашего стеклянного домика неслись друг за дружкою белесые волны метели.

К хутору подъезжали в сумерках. Открылся он вдруг, в низине, и после долгой дороги желтые огоньки его казались теплыми, радовали глаз. Подъехал тракторист к самому дому. И началось доброе житье. Приятель мой жил одиноко и трехкомнатную квартиру делил с совхозным парторгом, который приехал на хутор недавно и пока без семьи.

Поселили меня в самой большой комнате, поставили раскладушку, стол. Пустое жилье казалось просторнее и выше. Поутру товарищ мой и парторг уходили на службу, и я оставался один. Так хорошо было просыпаться в тишине и никуда не спешить.

Завтракать на кухне и глядеть в окно. Дом наш стоял крайним в хуторе, а дальше лежала степь и белесое небо над ней. Рядом, в двух шагах от дома, пряталась под снегом речка. Талы, вербы и тополя темнели вязью на белом снегу. А из комнаты моей виден был весь хутор: Вот к магазину трактор подошел, с будкой, что-то привез.

И сразу потянулись бабы из домов, из конторы, потом от фермы. А в доме было тихо, лишь ветер гудел. И хорошо было сидеть за столом, читать и временами глядеть в окно. Было хорошо и как-то непривычно после города, завода, грохота, беготни.

Все это осталось где-то и так далеко, что даже не верилось. Казалось, есть только одна жизнь — вот эта, в покое, в тиши, в зиме. Приходил мой товарищ и снова уходил в школу.

К вечеру возвращался парторг. Звали его Виктором, и отчество к нему еще не липло. Был он молодым, рослым, рукастым и не парторгом гляделся, а работягой, шофером. Он и вправду шоферил с юных лет, а потом поступил в институт и учился заочно, и вот теперь, лишь месяц назад, прислали его сюда, на это место.

Новая работа была для него не в привычку, тягостной, высидеть целый день в конторе он не мог, тянуло к гаражу, к мастерским. А там — к делу. За это его ругали. И директор, и районное начальство. Последний раз, уже при мне, досталось ему за печку. Пришел он на ферму, а в бытовке печь дымит, и скотники ругают начальство.

Он разозлился, развалил печь, начал перекладывать. А тут — директор. Дома он отводил душу. Ругался, смеялся сам над собой: Вместе с ним смеялись и мы. Длинные вечера не были скучными. А днем я читал, ходил на лыжах. Есть в степных прогулках своя неизъяснимая прелесть. Иные предпочтут леса и будут правы. Прекрасен зимний лес, особенно в день солнечный: Но степь я люблю более. Хотя кажется, что в ней: Лишь далекий увал да малая теклина — и все. Но как хорошо глядеть, озирая полмира. Просторная земля покойно дышит степным ветром, а над нею небесная благодать раскинула крыла, охраняя.

Просторная родная земля и ты, живая душа,— и все. Вечная земная твердь, а над нею — вечные же небеса и ветер — тоже без времени — и ты. И словно уходит из души человечье — суета и тлен, иная кровь начинает стучать в жилах, иные, высокие думы вдруг посетят, даруя неведомую сладость. И кажется, пусть только кажется, что и ты каплю вечного испил, на радость ли, на муку… Что ни говорите, а в степи легче дышится и вольней душе. Я уходил в степь и часами бродил ли, бегал на лыжах и чувствовал себя хорошо.

На третий день к вечеру снова шел снег, а потом стихло. Утром густой морозный туман лежал. К самым окнам подступала белесая мгла, ничего не было видать. А когда мало-помалу прояснилось, открылась глазу сказочная красота. Деревья стояли пышнее летнего, только в зимнем наряде.

Индевелые тополя тянулись к небу столпами резного снежного дыма. Клены, яблони, вишни раскинули над землей белопенные свои одежды. Смородиновая гущина над заборами закуржавилась, обратясь в непроходимые сахарные дебри. Даже сам забор, мертвые планки его словно ожили и поросли белым кудрявым мохом.

Наскоро отзавтракав, отправился я бродить. И, на беду свою, пошел нынче не в степь, а по хутору, дивясь сказочному его убранству.

Обошел я хутор, заглянул в магазин, в гараж, в мастерские, встретил человека, что вез меня от станции. Потом в школу заглянул, в контору, ходил и ходил, любопытствуя. За околицей стояли фермы, я и там побывал, у скотины и у тех лошадей, которых в тепле и холе держали, для стран иных, где балуются кониной. Я ходил и бродил, как всякий человек любопытный, что-то спрашивал, о чем-то говорил, не думая о худом.

Назавтра сидел я дома, когда объявилась гостья. Я видел ее и прежде, нашу хозяйку, моложавую женщину. Она ведала бельем и уборкой комнат, но прежде в разговоры не вступала. Нынче же она оказалась словоохотливой.

Как, наверное, всякий начинающий литератор, про свои писания говорил я неохотно, стесняясь их. Но женщина была настойчивой. И тут меня осенило. На подоконнике, куда вывалил я содержимое своих карманов, среди прочего барахла лежала красная книжечка сотрудника областной газеты.

Я кое-что пописывал для них, изредка. На эту книжечку и намекала женщина. Женщина мне не поверила. Она прибирала в комнате, но все косилась на стол мой. С тем и ушла. На следующий день, и опять с утра, объявился новый гость, теперь мужчина. Представился он внештатным сотрудником милиции, удостоверение показал, но зато и мои документы попросил. Он сел возле окна и листал мой паспорт, разглядывая его так и эдак, словно надеясь прочесть что-то иное, там не написанное.

Полистал-полистал и спросил, доверительно так, по-свойски: Ну, даете… — и он снова смеялся, негромко, но искренне. Или в Москву можно поехать, там музеи, магазины.

А у нас… Паспорт он в конце концов вернул. Посидел еще недолго, поглядывая на стол, на бумаги. А после его ухода мне уже не работалось, как-то стало на душе нехорошо. И против такой беды одно лишь средство: Так я и сделал. И весь день, дотемна, провел в чистом поле. Ушел далеко, бежал и бежал, лыжи легко несли. В степи было тихо и пустынно.

Лишь единожды за день показалась вдали рыжая лиса и ушла. В сумерках вернулся я домой, решив никому ничего не рассказывать. А наутро, позавтракав, сидел за столом и ждал. Не читалось мне и не писалось. Я сидел и ждал гостя. Чутко прислушивался к шагам на лестнице, к людскому говору и ждал, долго, но не напрасно.

Гость объявился ближе к полудню. Был он молод, при галстуке, представился инструктором райкома. Он остановился передо мной, спокойный, доброжелательный, и глядел пристально. А я сидел, сидел и думал: Разговор был общим, о жизни, о литературе, о всяких всякостях. Но и он, этот инструктор, как и прежние мои гости, все поглядывал на бумаги, лежащие на столе.

Так хотелось ему в них заглянуть. И от любопытного этого взгляда невольно я заслонил свою работу: А потом мне уже никуда не хотелось идти. Магазин лежал за совхозной конторою. Я контору уже проходил, когда из дверей ее вышел мужчина в темном драповом пальто с каракулем.

Мы встретились глазами лишь на мгновение. Я пошел дальше, но чуял на спине своей тяжелый, из-под набрякших век взгляд. Я оставил себе день на прощанье. С утра ушел на лыжах. День был славный, солнечный, снег отмяк, и уже не похрустывала, а вминалась снежная корочка.

И возле черных будыльев коровяка оттаяли крошечные воронки. Но вернулся я домой засветло, успел приготовить ужин, сходил за вином для прощания с товарищем моим и Витей-парторгом. А вот Виктора мы ждали-ждали и дождаться не могли. Не могли дождаться и ужинали без него. Он с порога узрел наше застолье и одобрил: Ну их всех… — Где это ты?..

Уж она и чешет, уж она и гладит, волос к волосу кладет. Что ж ты говоришь-то! Волос к волосу кладёт! Книппера Полюшко-поле, Полюшко, широко поле. Едут по полю герои, Эх, да Красной Армии герои! Девушки плачут, Девушкам сегодня грустно, - Милый надолго уехал, Эх, да милый в армию уехал! Девушки, гляньте, Гляньте на дорогу нашу, Вьется дальняя дорога, Эх, да развеселая дорога! Едем мы, едем, Едем - а кругом колхозы, Наши, девушки, колхозы, Эх, да молодые наши села. Только мы видим, Видим мы седую тучу, Вражья злоба из-за леса, Эх, да вражья злоба, словно туча.

Эх, девушки, гляньте, Мы врага принять готовы, Наши кони быстроноги, Эх, да наши танки быстроходны. В небе за тучей Грозные следят пилоты. Быстро плавают подлодки, Эх, да зорко смотрит Ворошилов. Пусть же в колхозе Дружная кипит работа, Мы - дозорные сегодня, Эх, да мы сегодня часовые. Девушки, гляньте, Девушки, утрите слезы. Пусть сильнее грянет песня, Эх, да наша песня боевая! Полюшко-поле, Полюшко, зелено поле! Ой-да, ой-да да ой-да, Ой-да, ой-да да ой-да Расставалася казачка с парнем черночубым Расставалася казачка в поле у Ростова, Обнимала на ветру конника лихого И сказал казак казачке на коня взлетая, Ты не плачь, не плачь по мне, Марья дорогая!

Ты не лей, не лей напрасно по казаку слёзы, Еду в армию служить, защищать колхозы! Он сказал и поскакал по степной дорожке. До свиданья, Тихий Дон и станица Вёшки! Еще разик, еще раз! Эй, эй, тяни канат сильней! All videos and photos from concert in Los Angeles. Едет миленький сам на троечке, Едет батюшка во поддевочке Во пиру я была во беседушке Я пила молода сладку водочку Сладку водочку, всё наливочку, Я пила молода из полуведра То не лед трещит, не комар пищит - Это кум до кумы судака тащит Эх кумушка, ты голубушка, Свари, кума, судака, чтобы юшка была Ох, юшечка, да петрушечка, Поцелуй ты меня, кума душечка Не лед трещит, не комар пищит, Это кум до кумы судака тащит.

Эх кумушка, да ты голубушка, Свари, кума, судака, чтобы юшка была. Эх, юшечка, да и петрушечка, Поцелуй ты меня, кума-душечка Ну поцелуй, ну поцелуй, кума-душечка! По диким степям Забайкалья, Где золото роют в горах, Бродяга, судьбу проклиная, Тащился с сумой на плечах. Бежал из тюрьмы темной ночью, В тюрьме он за правду страдал. Идти дальше нет уже мочи — Пред ним расстилался Байкал. Бродяга Байкал переехал, Навстречу родимая мать. For telling the truth, he found himself in prison.

One dark night he escaped. He daes not have enough strength to go any further. In front of him there is the Lake "Baikal". He comes up to it and climbs on to a fisherman? There he sings a song, a sad song about his own country. He crosses the lake, his mother comes to meet him. And your brother is serving his prison sentence, wearing chains, somewhere in Siberia. Russian lyrics, Russian songs translations into English Russian music dance lyrics entertainment free mp3 download merchandise contact.

Russian folk songs lyrics, English translations of Russian songs, Gypsy romances, couplets and lymerics chastushki , Cossack and Ukrainian traditional songs, and Russian dances from the repertoire of Russian music and dance ensemble Barynya Artistic Director Mikhail Smirnov based in New York. Those were the days 2 min 22 sec video.

Russian music ensemble "Barynya" showcase at the booking conference on Sept 29, in Baltimore, Maryland. Ехали на тройке с бубенцами, А вдали мелькали огоньки. В даль родную новыми путями Нам отныне ехать суждено Ехали на тройке с бубенцами Да теперь проехали давно.

Как хотела меня мать да за первого отдать, А тот первый - парень был неверный, Ой, не отдай меня, мать. Gop So Smykom 2 min 48 sec. Chasto po vadu khaditi, k Alekseyu zakhaditi, Okh-y, nu-ka, nu-ka, nu-ka, k Alekseyu zakhaditi. Alekse-a-yushka byly da dagadylivai, Okh-y, nu-ka, nu-ka, nu-ka, da dagadylivai. Da dagadylivai byly, nad vado-a-yu stayaly, Okh-y, nu-ka, nu-ka, nu-ka, nad vado-a-yu stayaly.

Nad vado-a-yu stayaly Paranyushku dazhidaly, Okh-y, nu-ka, nu-ka, nu-ka, Paranyushku dazhidaly. Ukhvatily on Paranya paperyoky zhivota, Okh-y, nu-ka, nu-ka, nu-ka, paperyoky zhivota. Priuda-a-ril Paranyu ab syruyu zemylyu, Okh-y, nu-ka, nu-ka, nu-ka, ab syruyu zemylyu.

Nasha belaya Paranyushka yapomynilasya, Okh-y, nu-ka, nu-ka, nu-ka, da yapomynilasya. Часто по воду ходити к Алексею заходити, Ох-ы, ну-ка, ну-ка, ну-ка, к Алексею заходити, Алексе а юшка был ы да догад ы ливый, Ох-ы, ну-ка, ну-ка, ну-ка, да догад ы ливый. Да догад ы ливый был ы , над водо а ю стоял ы , Ох-ы, ну-ка, ну-ка, ну-ка, над водо а ю стоял ы. Над водо а ю стоял ы , Паранюшку дожидал ы , Ох-ы, ну-ка, ну-ка, ну-ка, Паранюшку дожидал ы.

Иди, иди, Паранюшка, иди, душенька моя, Ох-ы, ну-ка, ну-ка, ну-ка, иди, душенька моя. Ухватил ы он ы Параню поперёк ы живота, Ох-ы, ну-ка, ну-ка, ну-ка, поперёк ы живота. Приуда а рил Параню об сырую зем ы лю, Ох-ы, ну-ка, ну-ка, ну-ка, об сырую зем ы лю. Наша белая Паранюшка опом ы нилася, Ох-ы, ну-ка, ну-ка, ну-ка, да опом ы нилася. How many a tale their music tells of youth, and home and that sweet time, When last I heard their soothing chime.

Those joyous hours are past away, And many a heart that then was gay Within the tomb now darkly dwells And hears no more these evening bells. Вечерний звон, вечерний звон! Как много дум наводит он О юных днях в краю родном, Где я любил, где отчий дом. И как я, с ним навек простясь, Там слушал звон в последний раз!

Уже не зреть мне светлых дней Весны обманчивой моей! И сколько нет теперь в живых Тогда веселых, молодых! И крепок их могильный сон; Не слышен им вечерний звон. Лежать и мне в земле сырой! Напев унывный надо мной В долине ветер разнесет; Другой певец по ней пройдет.

И уж не я, а будет он В раздумье петь вечерний звон! I met you and the past came back to life in my dead heart. Remembering a golden time, my heart became so warm. That was more than reminiscence: Я встретил вас - и все былое В отжившем сердце ожило; Я вспомнил время, время золотое - И сердцу стало так тепло Как поздней осени порою Бывают дни, бывает час, Когда повеет вдруг весною, И что-то встрепенется в нас, - Как после вековой разлуки, Гляжу на вас, как бы во сне, - И вот - слышнее стали звуки, Не умолкавшие во мне Тут не одно воспоминанье, Тут жизнь заговорила вновь, - И то же в вас очарованье, И та ж в душе моей любовь.

Калинка, калинка, калинка моя, В саду ягода малинка, малинка моя, Под сосною под зеленою Спать положите вы меня. Сосенушка ты зеленая, Не шуми же надо мной! Красавица, душа девица, Полюби же ты меня! Apples and pears were blossomin Mist on the river floating On the bank katyusha stepped out On the high steep bank.

Stepped out, started a song About one grey steppe eagle About her loved one Whose letters she cherished. Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой; Выходила на берег Катюша, На высокий берег, на крутой. Выходила, песню заводила Про степного, сизого орла, Про того, которого любила, Про того, чьи письма берегла. Ой, ты песня, песенка девичья, Ты лети за ясным солнцем вслед, И бойцу на дальшем пограничье От Катюши передай привет.

Пусть он вспомнит девушку простую, Пусть услышит, как она поет, Пусть он землю бережет родную, А любовь Катюша сбережет. Not even a whisper is to be heard in the garden, Everything has calmed down until dawn. If you only knew how dear they are to me, The evenings near Moscow! The river is moving and sometimes not, All made of the moons silver. A song sounds and is not to be heard In those quiet evenings. Why do you, darling, look at me from the side, Bending your head so low?

It is not easy to tell All the things that are in my heart. And dawn is getting more and more visible. So, please, be so kind: You, also, dont forget These summer evenings near Moscow. Не слышны в саду даже шорохи, Все здесь замерло до утра, Если б знали вы, как мне дороги Подмосковные вечера.

About the Author: Анастасия