Written by: Posted on: 01.02.2015

Небо за стеклами

У нас вы можете скачать книгу небо за стеклами в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Там за окошком валили снега. Он потопатывал в валенках, в старом своем полушубочке, в клобуковатой, барашковой шапке: Дергал плечом, вертоглазил, наткнувшись на свару: Вынимал чубучок свой черешневый: Глазик скашивал в дым, а другой - закрывал; и зеленой бородкою дергал: Но, выгибая губу, на него завоняла разомкнутым ртом: Профессор в ветшаном халате таким двоерогом тащился к себе: Киерко, выйдя в столовую, сел и курил свою трубочку: Киерко бросил доскоком зрачочек, додергал носок, докурил, вынул трубочку, ей постучал о край столика: В кабинете профессор беспроко нагрудил предметы: А Киерко долго смотрел на него: Профессор тащился рукой за платком.

В то ж мгновенье сомненье его посетило: И потрогал свободной рукою висящий свой кутыш. Когда ушел Киерко, стал он копаться в своих вычислениях, выщипнул две-три бумажки из кипы, на ключ запер дверь, сел на корточки, угол ковра отогнул, вынул малый паркетик тот самый, который, он знал, - вынимается: Не догадался, - не знал, может быть, что такая есть комната в банке, где ящик стальной покупали.

Он многого вовсе не знал: В те дни пережил настоящее горе. С раздувшимся брюхом, с отшибленной лапою Томочку-песика раз принесли: А ночью бродил по ковру: Томку несли зарывать, а профессор Коробкин, оставшийся в доме, им рявкал в окошко: И вечером всем он доказывал: Да, костогрыз приказал долго жить.

Вот и стала Москва-река. Салом омутилась, полуспособная течь: Крыты окошки домов Табачихинского переулка сплошной леденицею: Виснут ветвями деревья вкруг серозеленого дома: Один из поденных, - Романыч, веснушчатый, красноволосый мужик, с непромытым лицом на морщиночках - чернядь , - здесь жил на дворе: К ним Киерко вышел в тулупчике жил в трехэтажном облупленном доме ; хлобучил шапчонку, бил валенком. А ну-те-ка, - с вами я.

Киерко цапко лопатой подкидывал снеги: Клоповиченко рассказывал Киерко под обзеркаленным жолобом, ломик отбросивши: А туда ж, - социальные взгляды подай; мы тяжелки: Киерко, бросив лопату, присел на приступке: Опять-таки, - взять хоть работу: Но дворник ему кинул громко: И взялись за лопаты: Цветоубийственные морозы настали; бежали в мехах переулком меха косолапили - мимо ворот, - шапки, шапочки, просто шапчурки: А недалеко от них стоял Грибиков, весь сивочалый такой, зацепляясь рукой за кутафью старуху; о службе церковной он с ней разговаривал: И прислушивались к разговору.

Романыч на Грибикова плевался: Клоповиченко схватился за ломик: Клоповиченко схватился за лом: Прошел под воротами кто-то в медвежьей шубеночке: Профессор и Киерко сели за шахматы.

Явилася Дарьюшка, фыркая в руку: Киерко даже лицом побелел: За профессором вышел и он в коридорчик: Одет был в старьишко; вблизи удивил старобабьим лицом; вид имел он старьевщика; был куролапый какой-то, с черватым лицом, в очень ветхих, исплатанных штаниках; глазки табачного цвета, бог весть почему - стервенели: Видно в изгрызинах был он: Он готовился что-то сказать престепенно: И вот вислоухо просунулся Митя большой головою в переднюю - из коридора: Все ж последнюю дерзость хотел показать: Просунулся стек блеклых щек: Киерко же треугольничек глазками вычертил: Профессор стоял в этой желтени всей с крашеной рожей, собачьей какой-то: Как к вам попали?

У букиниста, изволите видеть, их выкупил. Тут Василиса Сергевна завякала издали: Грибиков тоже бежал за профессором - зорким зрачишком; а Киерко с выблеском глаз подбежал, ударяя рукой по Грибикову; он другою рукою повернул очень грубо; и в спину подталкивал - к двери: Это я все объясню А я ж знаю А в ухо вшепнул: За книги с лихвою получите Грибиковский зрачишко лупился на Киерко.

Сам он усилился высказать что-то; и вдруг, - как закекает старым, застуженным кашлем, схватяся рукой за грудашку; она сотрясалась, пока он выпихивался; и рукой гребанул; вдруг пошел - прямо в дверь ну, - и ноги: Он тащился чрез улицу: Совсем не умел, видно, связывать фактов: Не дойдя до окошечек желтого домика, стал под воротами: А Киерко неубедительно очень доказывал: И признаться, совсем не сумел он оформить свой домысел, был же ведь умник. А я ж знаю, что форточник: Профессор ходил пустобродом от Киерко к Мите, от Мити до Киерко; видно, он чем-то томился: Василисе Сергевне бросил он: И, прислушиваясь к рассуждению Киерко, бегал глазами - двояшил глазами, он знал, - не два томика: Тут у профессора глазки сверкнули - ерзунчики: Нацелясь на сына, он брызнул слюною: И, подставивши спину, пошел в кабинетик: Старуховато просунулся - Грибиков: Наткнувшись на Киерко, он растерялся: Отворили дверь настежь; и - не было кошки: Профессор прошел в кабинет.

Согнулся из кресла в столбе желтой мглы чрез которую пырскали моли , играя протертою желтою кистью под рваною шторой, - с подвязанной, вздернутой снизу наверх бородою; с рукой перевязанной: С жалеющей тихой улыбкою Киерко в двери вошел: И, потрогав висящий свой кутыш, прошел в уголочек, под столбиком стал, на котором напыщенный Лейбниц своим париком доказал, что наш мир наилучший.

Время, клепач, - заклепало! Но с этого времени с Митей профессор совсем перестал гов орить. Уже после, когда выходил он из дома, - на ключ запирал кабинетик; а ключ брал с собою; ночами он слышал, как Томочка, цапа, устраивал все цап-царапы в передней; и грыз свою кость; выходил в коридорчик со свечкою. Томочки - не было! Тут заюжанило; все разжиднело, стекло; сняли шубы: На кулакастый булыжник засеял снежишко. И вьюга пустилась в присядку по улицам. И раздались неосыпные свисты; рои снеговые неслись; и ноябрь, прогоняющий быстро пролетки, чтоб вывести саночки, сеял обвейными хлопьями; хлопья крепчали, сливались, посыпался белый потоп.

С переулочков, с улиц, - по улицам и переулочкам - шли: Уже издали двигались, перегоняя друг друга, - с Петровки, с Мясницкой, с Арбата, с Пречистенки, Сретенки, - к месту, где все разливалось огнями, где мгла лиловатая - таяла в свет, где отчетливая таратора пролеток взрезалась бензинными урчами.

Стекалась волна котелков, шляпок, шапок, мехов, манто, кофточек: Здесь квадратные, черные, автомобили, зажатые током пролеток, стеснивши разлив, разрываются громко бензинными фырчами; не продвигаясь, стоят, разверзая огромные очи на белую палочку городового, давая дорогу - все тем же: Не улица - ясный алмазник! А угол - букет из цветов. Здесь просинилось - ртутными светами; там - розовело, подпыхивало, струилось - все ярче, все жарче; фонарные светы отсюда казались зелеными, тусклыми; окна вторых этажей, - посмотрите: Выше, выше, откуда слетал среброперый снежок, в темнокровную хмурь уходя, ослабели карнизов едва постижимые вычертни.

Ниже, - под кремово-желтым бордюром из морд виторогих овнов - свет; за окнами - май: А рядом - витрина, где тонкая ткань: Прошли две с кардонками; лизанорозовый там лицеистик протиснулся видно, страдал он зазнобом: Какая-то там поглядела; потом повернулась; уж кто-то - стоял: Зобикова, миллионерша - в ротонде; коль скинет, - останется в кружеве: И облачко вьюги на них набежало: Рванул холодильник, чтоб все ожелезить; бамбанили крыши; и снежина вязла; бросало в ресницы визжащими стаями мошек; за окнами - все самоцветно: Там из ничто ослепительно вспыхнула точка; другая и третья; лилося дорожкой, слагаяся в буквы: Там пять этажей бледнорозовых приторно тошно слепились орнаментом, точно сладчайшими кремами торта; а верх убегал в темноту ниспадающей ночи лиловой нет, - чернолиловой ; внизу - просияло; за этим окном - блеск граненых флаконов; за тем - углублялись пространства: И казались чудовищными головами рычащих и светом оскаленных мопсов; летели оттуда, где розблески светов, где издали взвизгивали трамваи, поплескивая то лазоревым, то фиолетовым.

Эдуард Эдуардович Мандро ей казался источником всех совершенств; и, конечно, Лизаша бродила душою по мигам его переполненной жизни; следила за мигами жизни отца, строя в мигах тропу для себя; но тропа - обрывалась: Пусть был коммерсантом; ей грезился Сольнес, строитель прекраснейшей жизни Лизаша в те дни увлекалася Ибсеном ; может быть, виделся Боркман; а может быть, даже Даже - не Боркман!

Как сыщица, в мыслях гонялась за жестами жизни его; и потом утопала в русалочьем мире, бродя по мандровской квартире с зеленым, бессонным лицом, в перекуре сжигаемых папиросок. Она разучила все жесты отца: Но все было ясно: И совсем не казалось ей внятным, зачем, например, появлялся противный смеющийся карлик - без носа, с протухшим лицом; и зачем появлялся с неделю назад неприятный скопец по фамилии Грибиков. И более он ничего не прибавил. Лизаша стояла одна в кабинете отца и синила своей папироскою комнату, пальцем разглаживая бумажку, которую подобрала на ковре: Знала она - для чего Кавалевер; и знала она - для чего Мердицевич; и даже, мадам Миндалянская: А тут пониманье ее натыкалось на камень подводный; "тропа" обрывалась; и - бездна глядела.

Не знала, - какая. И так же не знала она, почему ее "богушка" раз обозвал "Лизаветою Эдуардовною", не "сестрицей Аленушкой"; вспомнив, обиделась: Бумаженку в холодненьких пальчиках стиснула и, папироску просунувши в ротик, - дымком затянулась. За окнами ветер насвистывал: Тут искательный ласковый голос мадам Вулеву очень громко раздался из зала: И, отбросивши ручку от ротика вверх, вознесла огонек папиросочки: Скосила глаза на портьеру, подумав: И бумажку засунула в черный кармашек передника, перебежала диванную зелень гостиной; и в палевом зале увидела Митю.

Он был в Веденяпинской форме, - верней, что без формы: Он ей улыбался мясистой десною; и - выставил челюсть. Лизаша пустила кудрявый дымок, облетающий в воздухе: Ротик, плутишко, задергался смехом.

Беседы с Лизашей его волновали глубоко: Лизаша была непрочитанной фабулой. Уже Лизаша синила диванную дымом своей папироски, укапывая миньятюрное тельце в мягчайших подушечках; вздернувши умницы бровки, ждала, что ей скажут; он силился высказать то, что не выскажешь; вот: Что-то чмокало, щелкало; что-то привсхлипнуло: Просунулась очень припухшей щекою мадам Вулеву: Вы здесь - не одна?.. Но на Митины губы уже наложили заклепку. Толстозадый, надувшийся кучер, мелькнувши подушечкой розовой, резал поток людяной белогривым, фарфоровым рысаком, приподняв и расставивши руки; пред желтым бордюром из морд виторогих овнов очень ловким движеньем вожжей осадил рысака.

Эдуард Эдуардович, кутаясь в мех голубого песца, соскочил и исчез в освещенном подъезде, у бронзовой, монументальной дощечки: Быстро осилил он двадцать четыре ступени; и, дверь приоткрыв, очутился в сияющем помещении банкирской конторы; он видел, как гнулися в свете зелененьких лампочек бледные, бритые, лысые люди за столиками, отделенными желтым дубовым прилавком от общего помещенья, подписывали бумаги; и - их протыкали; под кассою с надписью "чеки" стояла пристойная публика.

Быстро пронес бакенбарды в роскошный, пустой кабинет, открывающий вид на Кузнецкий. Прочесанный не пожилой господин, нагибаяся низко к Мандро, развернул свою папку бумаг; их рассматривал быстрым движеньем руки, нацепивши пенснэ. Раскрылися двери; и Грибиков появился, прожелклый и хилый, осунувшись носом и правым плечом.

Он почтительно встал у дверей, его глазики жмурились в свете; ему Эдуард Эдуардович сделал рукой пригласительный жест, показавши на кресло: И Грибиков к креслу прошел дерганогом; топтался у кресла и сразу не сел, а свалился в сиденье: Грибиков тронул свою бородавку скоряченным пальцем: Зрачишко полез на Мандро. С недовольством прошелся к окошку: Там шел кривоногий сумец; и за ним - вуалеточка черная, с мушками, с высверком глаз из-за мушек; и ветер рванул ее шелком.

Он видел, что Грибиков в той же все позе, сидит, оскопивши лицо в равнодушие: Прожескнул гла зами и вновь отвернулся; в окошке же - барышня в кофточке меха куницы. Тут Грибиков глазиком тыкался в спину. Так уж и быть. Что ж, бог с ним: И глазик свой спрятал. У Митеньки мысль не влезала в слова; а душевные выражения - в органы тела; когда говорил он печальные вещи, казался Лизаше некстати смеющимся; глупым таким фалалеем, с руками - висляями; очень лицо искажала гримаса, которую медики называют - ведь вот выражение - "Гиппократовой маской".

Во рту что-то - щелкало, чмокало, чавкало; и - подступало под горло: Лизаша сидела пред ним узкоплечей укутою в красненькой, бархатной тальме, обделанной соболем; и рассыпала из вазочки горсточку матовых камушков: Нервно подбросила в воздух с ладони одну финтифлюшечку; и под распушенной юбочкой ножки сложила калачиком.

Митя дерябил диван заусенцами пальцев: Человеческого не услышишь словечка, - вы знаете. И сыпала в ткани ониксы. Мне заикнуться нельзя, чтобы книжки иметь: Кончик коленки просунулся из-под коротенькой юбочки. Митя пристальным глазом вперился в коленку: И - откинулась; и, поднося папироску к губам, затянулась, закрыв с наслаждением глазки.

Сидела с открывшимся ротиком: Откинула прядку волос; и - добавила: Прикоснулася ручка была холодна, как ледок. Померцала глазами - на Митю. К азалось, что там соблеснулися звезды - в Плеяды; Плеяды - вы помните? Летом поднимутся в небе; и поздно: Поднялась атмосфера мандровской квартиры; ведь вот - говорили же: В гостиной опять зазвонили ключами; ключи приближались: Лизаша головку просунула в складки: И слушали молча, как там ветерок разбежался по крыше: Лизаша тонула в глазах, - своих собственных; в пепельницу пепелушка упала: Надежда, сестра, - и зафыркал: С козел мехастый лакей соскочил, поправляя одною рукою цилиндрик; другой открыл дверце.

И тотчас слетела почти к нему в руки, развивши по ветру манто, завитая блондинка сквозная вуалечка ; губки - роскошество; грудь - совершенство; рукой придержав в ветер рвущуюся, легкосвистную юбку, прохожим она показала чулочки фейль-морт, бледнорозовый край нижней юбки, вспененный каскадами кружев. И скрылась в подъезде под желтым бордюром баранов, у бронзовой, монументальной доски, где яснело: Эдуард Эдуардович стал выпроваживать; Грибиков же, зажавши картузик, пошел дерганогом, столкнувшись у двери - с мадам Миндалянской.

Самокрылою прядью с нее отвевалось манто; складки шелка дробились о тело; огромная шляпа подносом свевала огромные перья; прическа - куртиночка; вся толстотушка; наполнилась комната опопонаксами: Профиль - божественность; грудь - совершенство. В проходах пассажа, - под тою же вывеской "Сидорова Сосипатра" блистала толпа: Кто-то уставился в окна, съедая глазами лиловое счастье муслинов, сюра, вееров; здесь же рядом - сияющий выливень камушков: Брюнеточка, прелесть какая, косится на блески; а черный цилиндр, увенчавшись моноклем и усом, в кофейного цвета мехах нараспашку, - косится на блеск ее глазок; из двери - прошли: Литераторы, графы, купцы, спекулянты, безбрадые, брадые, усые, сивые, сизые, дамы в ротондах, и в кофточках - справа налево и слева направо.

Шли - по-двое, по-трое: И за ними за всеми - кареты, пролетки, ландо. Дама, спрятав в огромную муфту лицо, пробежала из светом разъятого места к квадратному головаку авто, приподняв свою юбку, плеснувшую шелком дессу; а за ней пробежал господин, прижимаясь перчаткою к уху; шоффер, обвисающий шкурой, вертел колесо; головак, завонявши бензином, вскричал.

Толстозадый, надувшийся кучер, мелькнувши подушкою розовой, резал поток вороной белогривым своим рысаком, пролетая туда, где кончался Кузнецкий и где забледнели ослабшие светочи: И на легких подушечках тепленьким тельцем ее рисовался отчетливый контур: Плеяды подымутся в небе: И с глазами, вполне удивленными просто девчурочка! Вытянув шею, стрельнула дымочком. Бросив ручку от ротика вверх, стала быстро вертеть папироской, любуясь спиралькой огня: И поднесла папироску; закрыв с наслаждением глазки, пустила кудрявый дымочек.

Дымок, облетающий, - стлался волокнами: Еще долго Лизаша сплетала бросочки коротких словечек своих; и казалось, что тонкое кружево всюду повисло невидно. Казалась ткачихой; сложивши калачиком ножки, опять невзначай показала коленку; опять протянула два пальчика: Ощутил на руке ноготочек ее: И - придвинулся; но отодвинулась; и - заиграла русальной косою. И он потянулся рукой за бумажкой: Перехватывал; но - оцарапала.

Странно - опять ведь невнятица: Быстро инстинкт подсказал, что ей надо солгать; будто Митя оставил: Вот и она солгала - неожиданно: Разве для "богушки" ей надо лгать? Тогда за портьерой раздался отчетливый громкий расчмок. Митя понял, что кто-то там есть; посмотрел на Лизашу, которая, встав, померцала на Митю: Быстро вошел, седорогий, бровастый и станистый, чуть поводя богатырским плечом, оттянувши перчатку, губу закусивши, имея от этого солоноватое выраженье, которое он постарался степлить.

Бросил взгляд на Лизашу, на Митю: Мите казалось, что брови нарочно он углил: Но из-за звука глядел гробовыми глазами, умеющими умертвить разговор. И сидение это мучительно виделось им обсиденьем каким-то: А может быть, сам фон Мандро их обоих; припомнились толки, что будто бы он позволяет себе слишком много с одной гимназисточкой: Еще говорили, что был он когда-то причастен к содомским грехам.

Мандро поднялся; и - несладко взглянул: И фиксатуарные бакенбарды прошлись между ними - почти что сквозь них. Проходили в столовую, где прожелтели дубовые стены: Он засунул салфетку за ворот: Познается по вкусу, - и пальцами снял он помаду губную, - а святость - по искусу.

И завлажнил он глазами - такой долгозубый, такой долгорукий, к Лизаше приблизился клейкой губою. Вот перекинулся он к Вулеву: Я же давно замечала: И с особенным пошибом молодо голову встряхивал он, заправляя салфетку. Мы вкушали, от всяких плодов, когда были мы молоды. И обернулся к тетерьке. Лизаша ударила кончиком белой салфетки его: С явным вкушал наслажденьем тетерьку: Так было не раз уже: В жестах отметилось все же - насилие: В то же время кровавые губы улыбочкою выражали Лизаше покорность: Видел, пьянея, - в движеньях Лизаши - какое-то: Лизаша сидела с невинным лицом: Митя бессмыслил всем видом своим: Хладел изощренной рукою с поджогом рубина , которою он протянулся за грушей.

Мандро развивал откровенность - так было не раз уже: Он - не помнил: Красный, клокастый, с руками висляями, - кто-то качнулся у кресел, кругливших свои золоченные, львиные лапочки; Митя склонился на кресло: Лизашу увидеть, сказать про свое окаянство; за этим пришел. Точно сон, появилась Лизаша. Она, как водою, его заливала глазами: Тут он качнулся, схватившись за кресло.

Она посмотрела вполне изумленно: Руку взяла и погладила: И Лизаша погладила щеку, рукою холодной, как лед, поднимая в пространство какие-то неморожденные взоры: Он за нее ухватился: И унырнула за складки портьеры, оставивши ручку свою в его цепких ладонях; он к ручке припал головой, покрывая ее поцелуями; ручка рвалась - за портьеру: И тут же на голос пошел быстрый шаг.

Между складок портьеры наткнулся на И пальцы - куснуло расшлепнутым звуком: Точно раздельные злые хлопочки отчетливо так раздалось за портьерой: Перекошенною гримасой оттуда просунулася седорогая голова и две иссиня черные бакенбарды.

Тут Митенька бросился в бегство: Сразбегу наткнулся на лысого господинчика он. Господин Безицов разлетелся к порогу гостиной. Там встретил его фон-Мандро, оборудовав рот белой блеснью зубов, и втыкаясь глазами бобрового цвета; сжал руку, затянутый позою, найденной в зеркале. Ацетиленовый свет, ртутно-синий; и там - розовенье: Бежал, заметаемый снегом, сметаемый вихрем: Там шуба из куньего, чернобелого меха садилась в авто - точно в злого, рычащего мопса, метнувшего носом прожектор, в котором на миг зароилась веселость окаченных светом, оскаленных лиц, - с золотыми зубами.

И морозец гулял по носам лилодером. Лизаша была у себя: От мадам Вулеву же ничто не могло укрываться. Форсисто стоял Битербарм; ферлакурничал перед мадам Эвихкайтен: Мадам Эвихкайтен плескалася в сером в тени тонконогой козеточки, приподымавшей зеленое ложе, как юбочку нежная барышня: Энтведер, затянутый в новенький, синезеленый мундир с белым кантом , - вмешался: Битербарм - поле прыщиков: Род же занятия спорт: Правда, что в классе ему закатили пощечину?

Зайн, тонконогий воспитанник частной гимназии Креймана, очень витлявенький щеголь, с перетонченным лицом, отозвался. Зайн отошел; уже с Вассочкой Пузиковой разводил фигли-мигли; ведь все говорили, что он - содержанец. А бог его ведает! Почему-то здесь, в доме Мандро, называли все Вассочку - так.

Приходили все новые гости. Лизаша в атласно-сиреневом платье, отделанном кружевом, с грудкой открытою, вся голорукая, дергала голеньким плечиком; мило шутила с гостями; ее развлекал разговором Аркадий Иванович Переперзенко, сын коммерсанта, художник, писавший этюд "Золотистую осень разлук", член кружка "Дмагага" почему "Дмагага"? Они окружили мадам Эвихкайтен; над ними из лепленной, потолочной гирлянды, сбежавшейся кругом, спускался зеленый, китайский фонарик; мадам Эвихкайтен, склонясь на козеточку, скромно оправила пену из кружева; всхлипывал веер мадам Эвихкайтен; и к ней Безицов ревновал.

Эдуард Эдуардович, очень стараясь гостей улюбезить, брал под руку то Безицова, а то Мердицевича, - вел в уголочек, к накрытому столику с ясным ликером, сластями, вареньями; и пригласительным жестом руки им указывал: Он был жуковатым мужчиной: Тут же, оставив его, Эдуард Эдуардович быстро прошелся в гостиную, где расстоянились трио, дуэты, квартеты людей среди трио, дуэтов, квартетов, искусно составленных и переставленных кресел, и бросил свой блещущий, свой фосфорический, детоубийственный взгляд через голову Зайна: Лизаша, смеясь неестественно, странно мерцала глазами, вдруг стала живулькою: Лизаша махалась развернутым веером.

Фиксатуарные бакенбарды прошлись между ними, - почти что сквозь них; улыбнулись Лизаше ласкательным, блещущим и угарательным взглядом: Вздрогнула, будто хотела сказать: Ответило личико - заревом глаз. На мгновенье глаза их слились: Эдуард Эдуардович, в зале увидев мадам Миндалянскую, быстро пошел к ней на встречу; тут плечи Лизаши задергались; быстро бледнела она; Ботичелли Иваныч с тревогою к ней обратился: Впрочем, - нет воздуха.

Мадам Миндалянская в белом, сияющем платье неслась по паркетам и пенилась кружевом: Там Мердицевич, обмазанный салом, рассказывал сало; пред кем-то форсисто вилял и локтями, и задом своим Битербарм. И сплетали в гирлянды свои известковые руки двенадцать прищуренных старцев: Одна, сев на корточки и сотрясаяся голеньким плечиком - там, в уголочке, Лизаша с меялась и плакала, не понимая, что с нею.

Под зеркалом стал Эдуард Эдуардович в ценном халате из шкур леопардов, в червленной мурмолке по алому полю струя золотая , - с гаванской сигарой в руке. Он другою рукою мастичил свою бакенбарду. Волосаты же вы, как животное. Вот рукою с сигарою сделал движение, чтоб очертание тела из зеркала лучше разглядывать: Себе самому улыбнулся и пленочку снял двумя пальцами с клейкой губы. И склонился в постель. Но не спал; и не час, и не два он вертелся: В упругой и мягкой постели, сидела Лизаша; в колени склонила головку с распущенной черной косою; ей стих затвердился: Вокруг высокого чела, Как тучи, локоны чернеют.

Порой раздавалися шорохи мыши ль, скребунчики, кошка ли? Кошечки - не было. Раз показалось, что кто-то закрякал у двери; открыв ее, высунулась за порог, да как вскрикнет: Растерялась, - да так, что осталась стоять перед ним в рубашенке, с открывшимся ртом: Двери в соседнюю комнату, где обитала мадам Вулеву, - отворились; просунулася со свечкой в руке голова в папильотках, с подпудренным белым лицом, точно клоунским.

Дверь в соседнюю комнату быстро закрылась: Об этом и думала: Присел у постели, немного взволнованный, одновременно и хмурый, и робкий, стараяся позой владеть: И пахнуло угаром из глаз; но глаза он взнуздал: И в ней копошилось: Но что-то фальшивое было в игре сорокапятилетнего мужа, к игре не способного, с взрослою дочерью; он это понял, откинулся, бросил ладони; сморщинились брови углами не вниз, а наверх, содвигаясь над носом в мимическом жесте, напоминающем руки, соединенные ладонями вверх; между ними слились три морщины, как некий трезубец, подъятый и режущий лоб.

Увидев, что он захмурел, улыбнулася, и с материнскою нежностью лоб его тихо погладила ласковой ручкою: Неожиданно сжав на груди волосатой головку, палил ее лобик дыханием, как кислотой купоросной: Весна в реке ломает льдины Весна в реке ломает льдины, И милых мертвых мне не жаль: Преодолев мои вершины, Забыл я зимние теснины И вижу голубую даль.

Чт о сожалеть в дыму пожара, Чт о сокрушаться у креста, Когда всечасно жду удара Или божественного дара Из Моисеева куста! Ветер принес издалёка Песни весенней намек, Где-то светло и глубоко Неба открылся клочок. В этой бездонной лазури, В сумерках близкой весны Плакали зимние бури, Реяли звездные сны. Робко, темно и глубоко Плакали струны мои. Ветер принес издалёка Звучные песни твои. Ветер хрипит на мосту меж столбами Ветер хрипит на мосту меж столбами, Черная нить под снегами гудёт.

Чудо ползет под моими санями, Чудо мне сверху поет и поет Всё мне, певучее, тяжко и трудно, Песни твои, и снега, и костры Чудо, я сплю, я устал непробудно. Чудо, ложись в снеговые бугры! Ветр налетит, завоет снег Ветр налетит, завоет снег, И в памяти на миг возникнет Тот край, тот отдаленный брег Но цвет увял, под снегом никнет И шелестят травой сухой Мои старинные болезни И в ночь - тропой глухой Иду к прикрытой снегом бездне Ночь, лес и снег.

И я несу Постылый груз воспоминаний Вдруг - малый домик на поляне, И девочка поет в лесу. Восходишь ты, что строгий день Восходишь ты, что строгий день Перед задумчивой природой. В твоих чертах ложится тень Лесной неволи и свободы. Твой день и ясен и велик, И озарен каким-то светом, Но в этом свете каждый миг Идут виденья - без ответа. Никто не тронет твой покой И не нарушит строгой тени. И ты сольешься со звездой В пути к обители видений.

Вот Он - Христос - в цепях и розах Вот агнец кроткий в белых ризах Пришeл и смотрит в окно тюрьмы. В простом окладе синего неба Его икона смотрит в окно. Убогий художник создал небо. Но лик и синее небо - одно. Единый, светлый, немного грустный - За ним восходит хлебный злак, На пригорке лежит огород капустный, И берeзки и eлки бегут в овраг. И всё так близко и так далёко, Что, стоя рядом, достичь нельзя, И не постигнешь синего ока, Пока не станешь сам как стезя Пока такой же нищий не будешь, Не ляжешь, истоптан, в глухой овраг, Обо всeм не забудешь, и всего не разлюбишь, И не поблекнешь, как мeртвый злак.

Всё ли спокойно в народе?.. Кто-то о новой свободе На площадях говорит. Бродят и песни поют. Слышно, что кто-то идет. Инок у входа в обитель Видел его - и ослеп. Он к неизведанным безднам Гонит людей, как стада Встану я в утро туманное Встану я в утро туманное, Солнце ударит в лицо. Ты ли, подруга желанная, Всходишь ко мне на крыльцо? Ветром пахнуло в окно! Песни такие веселые Не раздавались давно! С ними и в утро туманное Солнце и ветер в лицо!

С ними подруга желанная Всходит ко мне на крыльцо! Волос распущенная прядь На плечи темные спустилась. Мир не велик и не богат - И не глядеть бы взором черным! Ведь только люди говорят, Что надо ждать и быть покорным А здесь какая-то свирель Поет надрывно, жалко, тонко: Качай чужую колыбель, Ласкай немилого ребенка С моей судьбой, Над лирой, гневной, как секира.

Такой приниженный и злой. Торгуюсь на базарах мира Я верю мгле твоих волос И твоему великолепью. Мои сирый дух - твой верный пес, У ног твоих грохочет цепью И вот опять, и вот опять, Встречаясь с этим темным взглядом, Хочу по имени назвать, Дышать и жить с тобою рядом Чт о жизни сон глухой? Отрава - вслед иной отраве Я изменю тебе, как той, Не изменяя, не лукавя Забавно знать, Что под луной ничто не ново! Что мертвому дано рождать Бушующее жизнью слово! И никому заботы нет, Чт о людям дам, чт о ты дала мне, А люди - на могильном камне Начертят прозвище: Открыли дверь мою метели, Застыла горница моя, И в новой снеговой купели Крещен вторым крещеньем я.

И, в новый мир вступая, знаю, Что люди есть, и есть дела, Что путь открыт наверно к раю Всем, кто идет путями зла. Я так устал от ласк подруги На застывающей земле.

И драгоценный камень вьюги Сверкает льдиной на челе. И гордость нового крещенья Мне сердце обратила в лед.

Ты мне сулишь еще мгновенья? Пророчишь, что весна придет? Но посмотри, как сердце радо! Весны не будет, и не надо: Крещеньем третьим будет — Смерть. Во внутренних покоях Завета нет, хоть тайна здесь лежит. Старинных книг на древних аналоях Смущает вас оцепеневший вид.

Здесь в них жива святая тайна бога, И этим древностям истленья нет. Вы, гордые, что создали так много, Внушитель ваш и зодчий - здешний свет. Напрасно вы исторгнули безбожно Крикливые хуленья на творца. Вы все, рабы свободы невозможной, Смутитесь здесь пред тайной без конца.

Вхожу я в темные храмы Вхожу я в темные храмы, Совершаю бедный обряд. Там жду я Прекрасной Дамы В мерцаньи красных лампад. В тени у высокой колонны Дрожу от скрипа дверей. А в лицо мне глядит, озаренный, Только образ, лишь сон о Ней.

О, я привык к этим ризам Величавой Вечной Жены! Высоко бегут по карнизам Улыбки, сказки и сны. О, Святая, как ласковы свечи, Как отрадны Твои черты! Мне не слышны ни вздохи, ни речи, Но я верю: Среди полн о чи В твоем окошке, милый друг, Зажгутся дерзостные очи, Послышится условный стук. И мимо, задувая свечи, Как некий Дух, закрыв лицо, С надеждой невозможной встречи Пройдет на милое крыльцо.

Васнецова На гладях бесконечных вод, Закатом в пурпур облеченных, Она вещает и поет, Не в силах крыл поднять смятенных Вещает иго злых татар, Вещает казней ряд кровавых, И трус, и голод, и пожар, Злодеев силу, гибель правых Предвечным ужасом объят, Прекрасный лик горит любовью, Но вещей правдою звучат Уста, запекшиеся кровью!..

Эй, пой, визжи и жги! Эй, желтенькие лютики, Весенние цветки! Там с посвистом да с присвистом Гуляют до зари, Кусточки тихим шелестом Кивают мне: Смотрю я - руки вскинула, В широкий пляс пошла, Цветами всех осыпала И в песне изошла Неверная, лукавая, Коварная - пляши! И будь навек отравою Растраченной души! С ума сойду, сойду с ума, Безумствуя, люблю, Что вся ты - ночь, и вся ты - тьма, И вся ты - во хмелю Что душу отняла мою, Отравой извела, Что о тебе, тебе пою, И песням нет числа!..

Нас море примчало к земле одичалой В убогие кровы, к недолгому сну, А ветер крепчал, и над морем звучало, И было тревожно смотреть в глубину. Больным и усталым - нам было завидно, Что где-то в морях веселилась гроза, А ночь, как блудница, смотрела бесстыдно На темные лица, в больные глаза. Мы с ветром боролись и, брови нахмуря, Во мраке с трудом различали тропу И вот, как посол нарастающей бури, Пророческий голос ударил в толпу.

Мгновенным зигзагом на каменной круче Торжественный профиль нам брызнул в глаза, И в ясном разрыве испуганной тучи Веселую песню запела гроза: Туда, где моря запевают о чуде, Туда направляется свет маяка!

Он рыщет, он ищет веселых открытий И зорким лучом стережет буруны, И с часу на час ожидает прибытий Больших кораблей из далекой страны! Смотрите, как ширятся полосы света, Как радостен бег закипающих пен! Вы слышите - где-то - За ночью, за бурей - взыванье сирен! И мы пробуждались для новой надежды, Мы знали: А там - горизонт разбудили зарницы, Как будто пылали вдали города, И к порту всю ночь, как багряные птицы, Летели, шипя и свистя, поезда.

Гудел океан, и лохмотьями пены Швырялись моря на стволы маяков. Протяжной мольбой завывали сирены: Там буря настигла суда рыбаков. Как часто плачем — вы и я — Над жалкой жизнию своей! О, если б знали вы, друзья, Холод и мрак грядущих дней! Теперь ты милой руку жмешь, Играешь с нею, шутя, И плачешь ты, заметив ложь, Или в руке любимой нож, Дитя, дитя!

Лжи и коварству меры нет, А смерть — далека. Всё будет чернее страшный свет, И всё безумней вихрь планет Еще века, века! И век последний, ужасней всех, Увидим и вы и я. Всё небо скроет гнусный грех, На всех устах застынет смех, Тоска небытия Весны, дитя, ты будешь ждать — Весна обманет. Ты будешь солнце на небо звать — Солнце не встанет. И крик, когда ты начнешь кричать, Как камень, канет Будьте ж довольны жизнью своей, Тише воды, ниже травы! О, если б знали, дети, вы, Холод и мрак грядущих дней!

Город спит, окутан мглою Город спит, окутан мглою, Чуть мерцают фонари Там далёко, за Невою, Вижу отблески зари. В этом дальнем отраженьи, В этих отблесках огня Притаилось пробужденье Дней тоскливых для меня I Вы предназначены не мне. Зачем я видел Вас во сне? Бывает сон - всю ночь один: Так видит Даму паладин, Так раненому снится враг, Изгнаннику - родной очаг, И капитану - океан, И деве - розовый туман Но сон мой был иным, иным, Неизъясним, неповторим, И если он приснится вновь, Не возвратится к сердцу кровь И сам не знаю, для чего Сна не скрываю моего, И слов, и строк, ненужных Вам, Как мне,- забвенью не предам.

II Едва в глубоких снах мне снова Начнет былое воскресать,- Рука уж вывести готова Слова, которых не сказать Но я руке не позволяю Писать про виденные сны, И только книжку посылаю Царице песен и весны В моей душе, как келья, душной Все эти песни родились. И равнодушно Их отпустил. Буря и тревога Вам дали легкие крыла, Но нежной прихоти немного Иным из вас она дала На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер — На всем божьем свете! Завивает ветер Белый снежок. Под снежком — ледок. Скользко, тяжко, Всякий ходок Скользит — ах, бедняжка! От здания к зданию Протянут канат. На канате — плакат: Сколько бы вышло портянок для ребят, А всякий — раздет, разут Старушка, как курица, Кой-как перемотнулась через сугроб.

Не отстает и мороз! И буржуй на перекрестке В воротник упрятал нос. Должно быть, писатель — Вития А вон и долгополый — Стороночкой и за сугроб Что нынче не веселый, Товарищ поп? Помнишь, как бывало Брюхом шел вперед, И крестом сияло Брюхо на народ? Вон барыня в каракуле К другой подвернулась: Поскользнулась И — бац — растянулась!

И зол и рад. Крутит подолы, Прохожих косит. Рвет, мнет и носит Большой плакат: И у нас было собрание Вот в этом здании На время — десять, на ночь — двадцать пять И меньше ни с кого не брать Один бродяга Сутулится, Да свищет ветер Злоба, грустная злоба Кипит в груди Черная злоба, святая злоба Винтовок черные ремни Кругом — огни, огни, огни В зубах цигарка, примят картуз, На спину надо бубновый туз! Свобода, свобода, Эх, эх, без креста!

Катька с Ванькой занята — Чем, чем занята?.. Кругом — огни, огни, огни Оплечь — ружейные ремни Неугомонный не дремлет враг! Товарищ, винтовку держи, не трусь! Эх, эх, без креста! Эх ты, горе-горькое, Сладкое житьё! Рваное пальтишко, Австрийское ружьё! Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем, Мировой пожар в крови — Господи благослови! Вот так Ванька — он плечист!

Вот так Ванька — он речист! Запрокинулась лицом, Зубки блещут жемчугом Ах ты, Катя, моя Катя, Толстоморденькая У тебя под грудью, Катя, Та царапина свежа! В кружевном белье ходила — Походи-ка, походи! С офицерами блудила — Поблуди-ка, поблуди! Сердце ёкнуло в груди! Помнишь, Катя, офицера — Не ушел он от ножа Аль не вспомнила, холера? Али память не свежа? Эх, эх, освежи, Спать с собою положи!

Гетры серые носила, Шоколад Миньон жрала. С юнкерьем гулять ходила — С солдатьем теперь пошла? Будет легче для души! Опять навстречу несётся вскач, Летит, вопит, орет лихач Вскрутился к небу снежный прах!.. Лихач — и с Ванькой — наутёк Как с девочкой чужой гулять!..

Ужо, постой, Расправлюсь завтра я с тобой! Лежи ты, падаль, на снегу! Лишь у бедного убийцы Не видать совсем лица Всё быстрее и быстрее Уторапливает шаг. Замотал платок на шее — Не оправится никак Ночки черные, хмельные С этой девкой проводил Потяжеле будет бремя Нам, товарищ дорогой! И Петруха замедляет Торопливые шаги Он головку вскидавает, Он опять повеселел Запирайти етажи, Нынче будут грабежи! Отмыкайте погреба — Гуляет нынче голытьба! Ужь я времячко Проведу, проведу Ужь я темячко Почешу, почешу Ужь я семячки Полущу, полущу Ужь я ножичком Полосну, полосну!..

Ты лети, буржуй, воронышком! Выпью кровушку За зазнобушку, Чернобровушку Упокойся, господи, душу рабы твоея Стоит буржуй на перекрестке И в воротник упрятал нос. А рядом жмется шерстью жесткой Поджавший хвост паршивый пес. Стоит буржуй, как пес голодный, Стоит безмолвный, как вопрос. И старый мир, как пес безродный, Стоит за ним, поджавши хвост. Не видать совсем друг друга За четыре за шага! Снег воронкой завился, Снег столбушкой поднялся От чего тебя упас Золотой иконостас?

Бессознательный ты, право, Рассуди, подумай здраво — Али руки не в крови Из-за Катькиной любви? Вперед, вперед, вперед, Рабочий народ! И идут без имени святого Все двенадцать — вдаль. Ко всему готовы, Ничего не жаль Их винтовочки стальные На незримого врага В переулочки глухие, Где одна пылит пурга Да в сугробы пуховые — Не утянешь сапога В очи бьется Красный флаг.

Вот — проснётся Лютый враг И вьюга пылит им в очи Дни и ночи Напролет! Вперёд, вперёд, Рабочий народ! Вдаль идут державным шагом Это — ветер с красным флагом Разыгрался впереди Впереди — сугроб холодный. Только нищий пёс голодный Ковыляет позади Старый мир, как пёс паршивый, Провались — поколочу! Скалит зубы — волк голодный — Хвост поджал — не отстаёт — Пёс холодный — пёс безродный Только вьюга долгим смехом Заливается в снегах Так идут державным шагом — Позади — голодный пёс.

Впереди — с кровавым флагом, И за вьюгой неведим, И от пули невредим, Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз — Впереди — Исус Христос. Строен твой стан, как церковные свечи. Взор твой - мечами пронзающий взор. Дева, не жду ослепительной встречи - Дай, как монаху, взойти на костер! Лаской ли грубой тебя оскорблю? Лишь, как художник, смотрю за ограду, Где ты срываешь цветы,- и люблю!

Мимо, все мимо - ты ветром гонима - Солнцем палима - Мария! Позволь Взору - прозреть над тобой херувима, Сердцу - изведать сладчайшую боль! Тихо я в темные кудри вплетаю Тайных стихов драгоценный алмаз. Жадно влюбленное сердце бросаю В темный источник сияющих глаз.

Девушка пела в церковном хоре Девушка пела в церковном хоре О всех усталых в чужом краю, О всех кораблях, ушедших в море, О всех, забывших радость свою. Так пел ее голос, летящий в купол, И луч сиял на белом плече, И каждый из мрака смотрел и слушал, Как белое платье пело в луче. И всем казалось, что радость будет, Что в тихой заводи все корабли, Что на чужбине усталые люди Светлую жизнь себе обрели. И голос был сладок, и луч был тонок, И только высоко, у Царских Врат, Причастный Тайнам,- плакал ребенок О том, что никто не придет назад.

Днем вершу я дела суеты Днем вершу я дела суеты, Зажигаю огни ввечеру. Безысходно туманная - ты Предо мной затеваешь игру. Я люблю эту ложь, этот блеск, Твой манящий девичий наряд, Вечный гомон и уличный треск, Фонарей убегающий ряд. Я люблю, и любуюсь, и жду Переливчатых красок и слов.

Подойду и опять отойду В глубин ы протекающих снов. Как ты лжива и как ты бела! Мне же п о сердцу белая ложь.. Завершая дневные дела, Знаю - вечером снова придешь. Дух пряный марта был в лунном круге Дух пряный марта был в лунном круге, Под талым снегом хрустел песок. Мой город истаял в мокрой вьюге, Рыдал, влюбленный, у чьих-то ног. Ты прижималась все суеверней, И мне казалось - сквозь храп коня - Венгерский танец в небесной черни Звенит и плачет, дразня меня.

А шалый ветер, носясь над далью,- Хотел он выжечь душу мне, В лицо швыряя твоей вуалью И запевая о старине И вдруг - ты, дальняя, чужая, Сказала с молнией в глазах: То душа, на последний путь вступая, Безумно плачет о прошлых снах. Дышит утро в окошко твое Дышит утро в окошко твое, Вдохновенное сердце мое, Пролетают забытые сны, Воскресают виденья весны, И на розовом облаке грез В вышине чью-то душу пронес Молодой, народившийся бог Покидай же тлетворный чертог, Улетай в бесконечную высь, За крылатым виденьем гонись.

Утро знает стремленье твое, Вдохновенное сердце мое! Его встречали повсюду На улицах в сонные дни. Он шел и нес свое чудо, Спотыкаясь в морозной тени. Входил в свою тихую келью, Зажигал последний свет, Ставил лампаду веселью И пышный лилий букет. Ему дивились со смехом, Говорили, что он чудак.

Он думал о шубке с мехом И опять скрывался во мрак. Однажды его проводили, Он весел и счастлив был, А утром в гроб уложили, И священник тихо служил. Не в земной темнице душной Я гублю. Душу вверь ладье воздушной — Кораблю. Ты пойми душой послушной, Что люблю. Взор твой ясный к выси звездной Обрати. И в руке твой меч железный Опусти.

Сердце с дрожью бесполезной Укроти. Вихри снежные над бездной Закрути. Рукавом моих метелей Задушу. Серебром моих веселий Оглушу. На воздушной карусели Закружу. Пряжей спутанной кудели Обовью. Легкой брагой снежных хмелей Напою. Ей было пятнадцать лет Ей было пятнадцать лет. Но по стуку Сердца - невестой быть мне могла.

Когда я, смеясь, предложил ей руку, Она засмеялась и ушла. С тех пор проходили Никому не известные годы и сроки. Мы редко встречались и мало говорили, Но молчанья были глубоки. И зимней ночью, верен сновиденью, Я вышел из людных и ярких зал, Где душные маски улыбались пенью, Где я ее глазами жадно провожал. И она вышла за мной, покорная, Сама не ведая, чт о будет через миг.

И видела лишь ночь городская, черная, Как прошли и скрылись: И в день морозный, солнечный, красный - Мы встретились в храме - в глубокой тишине: Мы поняли, что годы молчанья были ясны, И то, что свершилось,- свершилось в вышине. Этой повестью долгих, блаженных исканий Полна моя душная, песенная грудь.

Из этих песен создал я зданье, А другие песни - спою когда-нибудь. Есть в дикой роще, у оврага Есть в дикой роще, у оврага, Зеленый холм. Вокруг - ручья живая влага Журчаньем нагоняет лень. Цветы и травы покрывают Зеленый холм, и никогда Сюда лучи не проникают, Лишь тихо катится вода. Любовники, таясь, не станут Заглядывать в прохладный мрак. Сказать, зачем цветы не вянут, Зачем источник не иссяк? Мне понятен каждый ваш намек, Белая весенняя горячка Всеми гневами звенящих строк!

Все слова — как ненависти жала, Все слова — как колющая сталь! Ядом напоенного кинжала Лезвее целую, глядя в даль Но в дали я вижу — море, море, Исполинский очерк новых стран, Голос ваш не слышу в грозном хоре, Где гудит и воет ураган!

Страшно, сладко, неизбежно, надо Мне — бросаться в многопенный вал, Вам — зеленоглазою наядой Петь, плескаться у ирландских скал. Высоко — над нами — над волнами,— Как заря над черными скалами — Веет знамя — Интернацьонал! За краткий сон, что нынче снится За краткий сон, что нынче снится, А завтра - нет, Готов и смерти покориться Младой поэт. Опять - тревога, опять - стремленье, Опять готов Всей битвы жизни я слушать пенье До новых снов! Запевающий сон, зацветающий цвет Запевающий сон, зацветающий цвет, Исчезающий день, погасающий свет.

Открывая окно, увидал я сирень. Это было весной - в улетающий день. Раздышались цветы - и на темный карниз Передвинулись тени ликующих риз. Подарки на день рождения востребованы круглый год. Мы советуем подольше погулять по нашему сайту и выбрать то, что лучше всего подойдет. Если нужна помощь — звоните, поможем с выбором. Новогодние подарки , разумеется, у нас тоже есть. Полет в подарок на Новый год — один из лучших подарков.

Ко дню святого Валентина 14 февраля мы подготовили для Вас эту страницу. На 23 февраля день Советской Армии или Защитника Отечества, как кому больше по душе Вы выбираете подарки здесь. Мы предлагаем подарочные сертификаты на полеты на вертолетах Robinson R44 американского производства. Сертификаты упакованы в красивую коробку , которую Вы можете подарить кому-нибудь на день рождения или по другому поводу , а можете приехать летать сами.

Любой из двух вертодромов смотрите карту в Москве и в Подмосковье. Выбирайте время полета и количество мест:. Продолжительность — 40 минут. Смотрите подробности и фотоотчеты: Программа проводится в Воскресенске. Примерно 30 минут теории, а затем 40 минут полета. Это для тех, кто хочет и полетать и пострелять из настоящего стрелкового оружия боевыми патронами.

Подняться в небо на вертолете просто: Летая с нами Вы сможете посмотреть на землю с воздуха, и навсегда влюбиться в эту красоту. Приезжайте за позитивом — он будет и его будет столько, что после полета улыбка еще надолго останется на Вашем лице! Полеты очень нравятся детям и с пяти лет уже можно летать! Ребенок занимает отдельное кресло и летит как взрослый. Летаем в Подмосковье в светлое время суток. Зимой, весной, летом и осенью! Каждое время года хорошо по-своему. Вы выбираете место полетов из предложенных в сертификате.

Смотрите карту, мы покажем расположение площадок, а в сертификате, который Вы приобретете, будут указаны их координаты и телефоны, а также подробная схема проезда на личном и общественном транспорте.

Определяйтесь с местом проведения полетов Вам будут рады везде, куда бы Вы ни приехали! Вес всех пассажиров не должен превышать кг. Вес каждого пассажира не должен превышать кг это ограничение не строгое, хотя людям с весом более кг не очень комфортно в вертолетах Robinson R В вертолете будет тепло в любую погоду: Вы самостоятельно выезжаете на вертодром. Желательна удобная одежда и обувь. Поверьте, будет интересно и не страшно без употребления алкоголя, а отметить полет Вы сможете после в уютных гостиных аэроклубов.

Техника надежна, летает под управлением очень опытных пилотов, регулярно и квалифицированно обслуживается. Если Вам спокойнее со страховкой — пожалуйста. Тогда один из наших полетов мы опишем здесь: Или почитайте про еще одну нашу программу, которая будет интересна тем, кто сам хочет попробовать управлять вертолетом: Кстати, помимо сертификатов на ознакомительные полеты на вертолете или прогулки на вертолете мы можем предложить Вам различные нестандартные решения — полеты по предлагаемым Вами маршрутам.

Вы хотите увидеть свою дачу сверху? Звоните, пишите координаты точек, которые Вы хотели бы посмотреть сверху и, если в этих местах разрешены полеты, Вы пролетите там.

Ми-8 — замечательная машина, но мы предлагаем совершенно другое: Внутри в полете относительно тихо, а в наушниках с активной системой шумоподавления можно легко разговаривать, не повышая голоса. Обзор по сторонам просто замечательный, такое впечатление, что окно везде, со всех сторон. Да и выглядят машины потрясающе! И летают над красивыми местами Подмосковья.

Рядом с памятниками архитектуры. На высотах до метров. Виды с этой высоты наиболее красивы. Можно попросить пилота подняться выше или снизиться. В небольшом вертолете совсем не так как в пассажирском лайнере - этот полет позволит почувствовать небо, почувствовать неоднородность и изменчивость воздуха.

То чувство, когда вертолёт отрывается от земли и, слегка покачиваясь, набирает высоту - сопоставимо с чем-то волшебным, с детским желанием научиться летать вопреки гравитации. Это не сравнить с привычными полётами на боингах, здесь тебе на какое-то время даже кажется, словно ты летишь сам.

И это при том, что я здесь исключительно в качестве организатора сюрприза для жениха и совершенно не была одержима небом прежде. Он же счастлив, как никогда, снимает всё подряд и пытается смотреть во все стороны сразу Вообще с момента заявки и до самого выезда с территории не покидает ощущение, что в компании тебе рады абсолютно все - от оператора и курьера с сертификатом до самого пилота.

Все улыбаются, шутят, терпеливо отвечают на вопросы - и ты на какое-то время абсолютно выдыхаешь всё остальное, работу, пробки, суету и прочее.

Полет прошел на ура! Спасибо большое пилоту, руководителю и администратору Оксане. Дарила сертификат на урок пилотирования вертолета мужу на день рождения. Летала вместе с ним Полет просто восхитительный!!!

Минут 20 муж самостоятельно пилотировал, полный восторг!!! Море ярких, незабываемых впечатлений!!! Теперь будем копить деньги на полноценное обучение Как то раз в июле месяце мы решили организовать необычный семейный отдых. Обдумав разные варианты, выбрали полет на вертолете для 3х, меня и двух детей 5 и 7 лет. Сертификат привезли на следующий после заказа день, без опозданий и нареканий. Решили ехать в Аносино, так как уже не Москва, но все же не так далеко, как Воскресенск или Дмитров.

Доехали быстро, пяти или четырех полосное Новорижское ш. По приезду первое, что впечатляет, это огромная! И вот настало наше время, с радостью усевшись в этой чудо-машине, пристегнулись, одели наушники очень кстати плотно прилегают, шума действительно неслышно , и РАЗ! Уже поднялись метров на 10, за каких то 2 секунды! Зависнув над площадкой еще на несколько секунд, дав нам насладиться восторгом столь стремительного взлета, пилот Андрей с невероятной скоростью отправился показывать нам местные красоты.

А посмотреть есть на что! Тот же самый еловый бор и перелески, частные элитные коттеджи, ухоженные участки, монастырь на холме. Обзор из вертолета просто великолепный, видно даже то, что внизу, дух захватывает от такой красотищи.

Во время полета можно переговариваться, отлично слышно друг друга и пилота по внутренней связи, наушники снабжены микрофонами. Отдельно хочу сказать про ощущения во время полета на вертолете.

About the Author: beaudernoja