Written by: Posted on: 20.12.2014

Во имя большой любви эдуард асадов

Category: книга

У нас вы можете скачать книгу во имя большой любви эдуард асадов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Александр Твардовский В тот день, когда окончилась война. В тот день, когда окончилась война И все стволы палили в счет салюта, В тот час на торжестве была одна Особая для наших душ минута. В конце пути, в далекой стороне, Под гром пальбы прощались мы впервые Со всеми, что погибли на войне, Как с мертвыми прощаются живые. До той поры в душевной глубине Мы не прощались так бесповоротно. Мы были с ними как бы наравне, И разделял нас только лист учетный.

Мы с ними шли дорогою войны В едином братстве воинском до срока, Суровой славой их озарены, От их судьбы всегда неподалеку.

И только здесь, в особый этот миг, Исполненный величья и печали, Мы отделялись навсегда от них: Нас эти залпы с ними разлучали. Внушала нам стволов ревущих сталь, Что нам уже не числиться в потерях. И, кроясь дымкой, он уходит вдаль, Заполненный товарищами берег.

И, чуя там сквозь толщу дней и лет, Как нас уносят этих залпов волны, Они рукой махнуть не смеют вслед, Не смеют слова вымолвить.

Вот так, судьбой своею смущены, Прощались мы на празднике с друзьями. И с теми, что в последний день войны Еще в строю стояли вместе с нами; И с теми, что ее великий путь Пройти смогли едва наполовину; И с теми, чьи могилы где-нибудь Еще у Волги обтекали глиной; И с теми, что под самою Москвой В снегах глубоких заняли постели, В ее предместьях на передовой Зимою сорок первого; и с теми, Что, умирая, даже не могли Рассчитывать на святость их покоя Последнего, под холмиком земли, Насыпанном нечуждою рукою.

Со всеми — пусть не равен их удел, — Кто перед смертью вышел в генералы, А кто в сержанты выйти не успел — Такой был срок ему отпущен малый. Со всеми, отошедшими от нас, Причастными одной великой сени Знамен, склоненных, как велит приказ, — Со всеми, до единого со всеми. И смолкнул гул пальбы, И время шло. И с той поры над ними Березы, вербы, клены и дубы В который раз листву свою сменили.

Но вновь и вновь появится листва, И наши дети вырастут и внуки, А гром пальбы в любые торжества Напомнит нам о той большой разлуке. И не за тем, что уговор храним, Что память полагается такая, И не за тем, нет, не за тем одним, Что ветры войн шумят не утихая. И нам уроки мужества даны В бессмертие тех, что стали горсткой пыли. Нет, даже если б жертвы той войны Последними на этом свете были, — Смогли б ли мы, оставив их вдали, Прожить без них в своем отдельном счастье, Глазами их не видеть их земли И слухом их не слышать мир отчасти?

И, жизнь пройдя по выпавшей тропе, В конце концов у смертного порога, В себе самих не угадать себе Их одобрения или их упрека! Что ж, мы трава? Что ж, и они трава? Не избыть нам связи обоюдной. Не мертвых власть, а власть того родства, Что даже смерти стало неподсудно. К вам, павшие в той битве мировой За наше счастье на земле суровой, я вам, наравне с живыми, голос свой Я обращаю в каждой песне новой.

Вам не услышать их и не прочесть. Строка в строку они лежат немыми. Но вы — мои, вы были с нами здесь, Вы слышали меня и знали имя.

В безгласный край, в глухой покой земли, Откуда нет пришедших из разведки, Вы часть меня с собою унесли С листка армейской маленькой газетки. Я ваш, друзья, — и я у вас в долгу, Как у живых, — я так же вам обязан.

И если я, по слабости, солгу, Вступлю в тот след, который мне заказан, Скажу слова, что нету веры в них, То, не успев их выдать повсеместно, Еще не зная отклика живых, — Я ваш укор услышу бессловесный. Суда живых — не меньше павших суд.

И пусть в душе до дней моих скончанья Живет, гремит торжественный салют Победы и великого прощанья. Петровой волей сотворен И светом ленинским означен — В труды по горло погружен, Он жил — и жить не мог иначе. Исчезнуть пенным вихрем брызг, Бесследно кануть в бездне черной А он стоял, большой, как жизнь, Ни с кем не схожий, неповторный! И под фашистских пушек вой Таким, каким его мы знаем, Он принял бой, как часовой, Чей пост вовеки несменяем! Если я не вернусь, дорогая, Нежным письмам твоим не внемля, Не подумай, что это — другая.

Это значит… сырая земля. Это значит, дубы-нелюдимы Надо мною грустят в тишине, А такую разлуку с любимой Ты простишь вместе с Родиной мне. Только вам я всем сердцем и внемлю, Только вами и счастлив я был: Лишь тебя и родимую землю Я всем сердцем, ты знаешь, любил.

И доколе дубы-нелюдимы Надо мной не склонятся, дремля, Только ты мне и будешь любимой, Только ты да родная земля! Я только раз видал рукопашный, Раз — наяву. И сотни раз — во сне… Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне. Я под городом Белым В бессонном бреду По дорогам разбитым Голодный бреду И по глине скользят Кирзачи вновь и вновь, А мне падать нельзя, То не глина, а кровь Разливается вширь… …и ошметками грязь.

В плоть впиваются вши Под бинтом шевелясь. И врубает сирену Улыбчивый ас Разряжая обойму На бреющем в нас. Котелок бы баландой Наполнить на треть И хлебать, и хлебать, Забывая про смерть. А потом завалиться Под первым кустом И со стоном забыться Спасительным сном. Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог.

И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет.

Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали.

И час настал — закончилась война. И мы друг друга не узнали. Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Был стол накрыт к обеду. Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.

Назови меня именем светлым, Чистым именем назови — Донесется, как песня, с ветром До окопов голос любви. Я сквозь грохот тебя услышу, Сновидения за явь приму. Хлынь дождем на шумную крышу, Ночью ставни открой в дому. Пуля свалит в степи багровой — Хоть на миг сдержи суховей, Помяни меня добрым словом, Стынуть буду — теплом повей. Философ Хома Брут был нрава веселого. Любил очень лежать и курить люльку. Если же пил, то непременно нанимал музыкантов и отплясывал тропака.

Он часто пробовал крупного гороху, но совершенно с философическим равнодушием, — говоря, что чему быть, того не миновать. Ритор Тиберий Горобець еще не имел права носить усов, пить горелки и курить люльки. Он носил только оселедец, и потому характер его в то время еще мало развился; но, судя по большим шишкам на лбу, с которыми он часто являлся в класс, можно было предположить, что из него будет хороший воин.

Богослов Халява и философ Хома часто дирали его за чуб в знак своего покровительства и употребляли в качестве депутата. Был уже вечер, когда они своротили с большой дороги.

Солнце только что село, и дневная теплота оставалась еще в воздухе. Богослов и философ шли молча, куря люльки; ритор Тиберий Горобець сбивал палкою головки с будяков, росших по краям дороги. Дорога шла между разбросанными группами дубов и орешника, покрывавшими луг. Отлогости и небольшие горы, зеленые и круглые, как куполы, иногда перемежевывали равнину. Показавшаяся в двух местах нива с вызревавшим житом давала знать, что скоро должна появиться какая-нибудь деревня.

Но уже более часу, как они минули хлебные полосы, а между тем им не попадалось никакого жилья. Сумерки уже совсем омрачили небо, и только на западе бледнел остаток алого сияния. Богослов помолчал, поглядел по окрестностям, потом опять взял в рот свою люльку, и все продолжали путь. Но между тем уже была ночь, и ночь довольно темная. Небольшие тучи усилили мрачность, и, судя по всем приметам, нельзя было ожидать ни звезд, ни месяца.

Бурсаки заметили, что они сбились с пути и давно шли не по дороге. Философ, пошаривши ногами во все стороны, сказал наконец отрывисто: Богослов помолчал и, надумавшись, примолвил: Ритор отошел в сторону и старался ползком нащупать дорогу, но руки его попадали только в лисьи норы.

Везде была одна степь, по которой, казалось, никто не ездил. Путешественники еще сделали усилие пройти несколько вперед, но везде была та же дичь. Философ попробовал перекликнуться, но голос его совершенно заглох по сторонам и не встретил никакого ответа. Несколько спустя только послышалось слабое стенание, похожее на волчий вой.

Но философ не мог согласиться на это. Он всегда имел обыкновение упрятать на ночь полпудовую краюху хлеба и фунта четыре сала и чувствовал на этот раз в желудке своем какое-то несносное одиночество.

Притом, несмотря на веселый нрав свой, философ боялся несколько волков. Попробуем еще; может быть, набредем на какое-нибудь жилье и хоть чарку горелки удастся выпить из ночь.

Бурсаки пошли вперед, и, к величайшей радости их, в отдалении почудился лай. Прислушавшись, с которой стороны, они отправились бодрее и, немного пройдя, увидели огонек. Предположения его не обманули: В окнах светился огонь. И, мыслям подобным ища подтвержденья, Стремлюсь я поверить, забыв про укор, Что лжец, может, просто большой фантазер, А хам, он, наверно, такой от смущенья. Что сплетник, шагнувший ко мне на порог, Возможно, по глупости разболтался, А друг, что однажды в беде не помог, Не предал, а просто тогда растерялся.

Я вовсе не прячусь от бед под крыло. Иными тут мерками следует мерить. Ужасно не хочется верить во зло, И в подлость ужасно не хочется верить! Поэтому, встретив нечестных и злых, Нередко стараешься волей-неволей В душе своей словно бы выправить их И попросту "отредактировать", что ли! Но факты и время отнюдь не пустяк.

И сколько порой ни насилуешь душу, А гниль все равно невозможно никак Ни спрятать, ни скрыть, как ослиные уши. Ведь злого, признаться, мне в жизни моей Не так уж и мало встречать доводилось. И сколько хороших надежд поразбилось, И сколько вот так потерял я друзей!

И все же, и все же я верить не брошу, Что надо в начале любого пути С хорошей, с хорошей и только с хорошей, С доверчивой меркою к людям идти! Пусть будут ошибки такое не просто , Но как же ты будешь безудержно рад, Когда эта мерка придется по росту Тому, с кем ты станешь богаче стократ! Пусть циники жалко бормочут, как дети, Что, дескать, непрочная штука - сердца Живут, существуют на свете И дружба навек, и любовь до конца! И сердце твердит мне: Но только одно не забудь наперед: Ты сам своей мерке большой соответствуй, И все остальное, увидишь,- придет!

Когда мне говорят о красоте Когда мне говорят о красоте Восторженно, а иногда влюбленно, Я почему-то, слушая, невольно Сейчас же вспоминаю о тебе. Когда порой мне, имя называя, О женственности чьей-то говорят, Я снова почему-то вспоминаю Твой мягкий жест, и голос твой, и взгляд. Твои везде мне видятся черты, Твои повсюду слышатся слова, Где б ни был я - со мною только ты, И, тем гордясь, ты чуточку права.

И все же, сердцем похвалы любя, Старайся жить, заносчивой не став: Ведь слыша где-то про сварливый нрав, Я тоже вспоминаю про тебя Не ленинградец я по рожденью. И все же я вправе сказать вполне, Что я - ленинградец по дымным сраженьям, По первым окопным стихотвореньям, По холоду, голоду, по лишеньям, Короче: В Синявинских топях, в боях подо Мгою, Где снег был то в пепле, то в бурой крови, Мы с городом жили одной судьбою, Словно как родственники, свои.

Мы знали, можно, на кочках скользя, Сгинуть в болоте, замерзнуть можно, Свалиться под пулей, отчаяться можно, Можно и то, и другое можно, И лишь Ленинграда отдать нельзя! И я его спас, навсегда, навечно: Невка, Васильевский, Зимний дворец Впрочем, не я, не один, конечно. И если бы чудом вдруг разделить На всех бойцов и на всех командиров Дома и проулки, то, может быть, Выйдет, что я сумел защитить Дом.

Пусть не дом, пусть одну квартиру. Товарищ мой, друг ленинградский мой, Как знать, но, быть может, твоя квартира Как раз вот и есть та, спасенная мной От смерти для самого мирного мира! А значит, я и зимой и летом В проулке твоем, что шумит листвой, На улице каждой, в городе этом Не гость, не турист, а навеки свой. И, всякий раз сюда приезжая, Шагнув в толкотню, в городскую зарю, Я, сердца взволнованный стук унимая, С горячей нежностью говорю: Здравствуйте, врезанные в рассвет Проспекты, дворцы и мосты висячие, Здравствуй, память далеких лет, Здравствуй, юность моя горячая!

Здравствуйте, в парках ночных соловьи И все, с чем так радостно мне встречаться. Здравствуйте, дорогие мои, На всю мою жизнь дорогие мои, Милые ленинградцы! Василию Федорову Пускай не качает она кораблей, Не режет плечом волну океана, Но есть первозданное что-то в ней, Что-то от Шишкина и Левитана. Течет она медленно век за веком, В холодных омутах глубока. И ни единого человека, Ни всплеска, ни удочки рыбака!

В ажурной солнечной паутине Под шорох ветра в шум ветвей Течет, отливая небесной синью, Намытой жгутами тугих дождей. Так крепок и густ травяной настой, Что черпай хоть ложкой его столовой!

Налим лупоглазый, почти пудовый, Жует колокольчики над водой Березка пригнулась в густой траве. Но платье застряло на голове, Бьется под ветром и не снимается. Над заводью вскинул рога сохатый И замер пружинисто и хитро, И только с морды его губатой Падает звонкое серебро. На дне неподвижно, как для парада, Уставясь носами в одну струю, Стоят голавли черноспинным рядом, Как кони в едином литом строю. Рябина, красуясь, грустит в тиши И в воду смотрится то и дело: Сережки рубиновые надела, Да кто ж их оценит в такой глуши?!

Букашка летит не спеша на свет, И зяблик у речки пришел в волненье. Он клюнул букашкино отраженье И изумился: Удобно устроившись на суку, Кукушка ватагу грибов считает. Но, сбившись, мгновение отдыхает И снова упрямо: Послушает ласково и устало, Как перепел выкрикнет: Россия степная, Россия озерная, С ковыльной бескрайнею стороной, Россия холмистая, мшистая, горная, Ты вся дорога мне!

И все же бесспорно я Всех больше люблю тебя вот такой! И вечно с тобой я в любой напасти - И в солнечных брызгах, и в черной мгле, И нет мне уже без тебя ни счастья. Ни песни, ни радости на земле! Мне просто жаль вас, недруги мои. Ведь сколько лет, здоровья не жалея, Ведете вы с поэзией моею Почти осатанелые бои. Что ж, я вам верю: И вы шипите зло и раздраженно, И в каждой фразе ненависти груз. И в ресторане, хлопнув по второй, Друг друга вы щекочете спесиво! А кто талант — так это мы с тобой!..

Его успех на год, ну пусть на три, А мода схлынет — мир его забудет. Да, года три всего, и посмотри, Такого даже имени не будет! А чтобы те пророчества сбылись, И тщетность их отлично понимая, Вы за меня отчаянно взялись И кучей дружно в одного впились, Перевести дыханья не давая. Орут, бранят, перемывают кости, И часто непонятно, хоть убей, Откуда столько зависти и злости Порой бывает в душах у людей! А крылья — ввысь, и вам их не сломать, А молодость живет и продолжается!

Нет, простите, весь свой век Я был скромней апрельского рассвета, Но если бьют порою как кастетом, Бьют не стесняясь и зимой и летом, Так может же взорваться человек! Взорваться и сказать вам: Хотите вы того иль не хотите — Не мне, а вам от ярости пропасть! Но я живу не ради славы, нет, А чтобы сделать жизнь еще красивей, Кому-то сил придать в минуты бед, Влить в чье-то сердце доброту и свет Кого-то сделать чуточку счастливей!

А если вдруг мой голос оборвется, О, как вы страстно кинетесь тогда Со мной еще отчаянней бороться, Да вот торжествовать-то не придется, Читатель ведь на ложь не поддается, А то и адресует кой-куда Со всех концов, и это не секрет, Как стаи птиц, ко мне несутся строки.

Сто тысяч писем — вот вам мой ответ! Сто тысяч писем светлых и высоких! Но ведь не я, а вы меня грызете! А правду, ничего, переживете! И речь еще не вся.

А сколько в мире быть моим стихам, Кому судить поэта и солдата? Пускай не мне, зато уж и не вам! Есть выше суд и чувствам и словам. Тот суд — народ. И заявляю вам, Что вот в него-то я и верю свято! Еще я верю а ведь так и станется! Когда от зла и дыма не останется, Той песне, ей-же-богу, не состариться, А только крепнуть, молодеть и жить!

Люблю я собаку за верный нрав Люблю я собаку за верный нрав, За то, что, всю душу тебе отдав, В голоде, в холоде или разлуке Не лижет собака чужие руки. У кошки-дуры характер иной. Кошку погладить может любой. Погладил - и кошка в то же мгновенье, Мурлыча, прыгает на колени. Выгнет спину, трется о руку, Щурясь кокетливо и близоруко. Кошке дешевая ласка не стыдна, Глупое сердце не дальновидно. От ласки кошачьей душа не согрета.

За крохи немного дают взамен: Едва лишь наскучит мурлыканье это - Встанут и сбросят ее с колен. Собаки умеют верно дружить, Не то что кошки - лентяйки и дуры. Так стоит ли, право, кошек любить И тех, в ком живут кошачьи натуры?!

Цветистая афиша возвещает О том, что в летнем цирке в третий раз С большим аттракционом выступает Джаз лилипутов - "Театральный джаз"! А кроме них, указано в программе, Веселый ас - медведь-парашютист, Жонглеры-обезьяны с обручами И смелый гонщик - волк-мотоциклист. Обиднейшее слово - лилипуты, Как будто штамп поставили навек. Как будто все решает рост. Как будто Перед тобой уже не человек!

Нет, я живу не баснями чужими И не из ложи цирковой слежу. Я знаю их обиды, ибо с ними Не первый год общаюсь и дружу! Вот и сегодня тоненько звенят В моей квартире шутки, смех и тосты.

Нет никого "больших", как говорят, Сегодня здесь лишь "маленькие" гости! Тут не желанье избежать общенья, И не стремленье скрыться от людей, И вовсе не любовь к уединенью - Тут дело все и проще и сложней Мы часто пониманье проявляем Там, где порой оно и ни к чему.

Случается, что пьяному в трамвае Мы, чуть ли уж не место уступая, Сердечно улыбаемся ему. А к людям очень маленького роста И очень уязвимым оттого, Кому на свете жить не так уж просто, Нет, кроме любопытства, ничего!

Бегут им вслед на улицах мальчишки. Порой прохожих растолкав упрямо, И распахнув глазищи-фонари, Какая-нибудь крашеная дама Воскликнет вдруг: И, все смекнув, когда-то, кто-то, где-то С практично предприимчивой душой На нездоровом любопытстве этом Уже устроил бизнес цирковой. И вот факиры, щурясь плутовато, Одетых пестро маленьких людей Под хохот превращают в голубей И снова извлекают из халата!

И вот уже афиша возвещает О том, что в летнем цирке в третий раз С большим аттракционом выступает Джаз лилипутов - "Театральный джаз"! Грохочет зал, дрожат огни лучисто. И может быть, не ведает никто, Как снится ночью маленьким артистам Пожар в зеленом цирке "Шапито".

Мне уже не шестнадцать, мама! Ну что ты не спишь и все ждешь упрямо? Мне ведь уже не шестнадцать, мама! И в этом, пожалуй, суть. Я знаю, уж так повелось на свете, И даже предчувствую твой ответ, Что дети всегда для матери дети, Пускай им хоть двадцать, хоть тридцать лет И все же с годами былые средства Как-то меняться уже должны.

И прежний надзор и контроль, как в детстве, Уже обидны и не нужны. Ведь есть же, ну, личное очень что-то! Родная моя, не смотри устало! Любовь наша крепче еще теперь. Ну разве ты плохо меня воспитала? Верь мне, пожалуйста, очень верь!

И в страхе пусть сердце твое не бьется, Ведь я по-глупому не влюблюсь, Не выйду навстречу кому придется, С дурной компанией не свяжусь. И не полезу куда-то в яму, Коль повстречаю в пути беду, Я тотчас приду за советом, мама, Сразу почувствую и приду. Когда-то же надо ведь быть смелее, А если порой поступлю не так, Ну что ж, значит буду потом умнее, И лучше синяк, чем стеклянный колпак. Дай твои руки расцеловать, Самые добрые в целом свете. Не надо, мама, меня ревновать, Дети, они же не вечно дети!

И ты не сиди у окна упрямо, Готовя в душе за вопросом вопрос. Мне ведь уже не шестнадцать, мама. И взгляни на меня всерьез. О, сколько их от Волги до Карпат! В дыму сражений вырытых когда-то Саперными лопатами солдат.

Зеленый горький холмик у дороги, В котором навсегда погребены Мечты, надежды, думы и тревоги Безвестного защитника страны. Кто был в боях и знает край передний, Кто на войне товарища терял, Тот боль и ярость полностью познал, Когда копал "окоп" ему последний. За маршем - марш, за боем - новый бой! Когда же было строить обелиски?! Доска да карандашные огрызки, Ведь вот и все, что было под рукой! Последний "послужной листок" солдата: А чуть пониже две коротких даты Рождения и гибели его.

Но две недели ливневых дождей, И остается только темно-серый Кусок промокшей, вздувшейся фанеры, И никакой фамилии на ней. За сотни верст сражаются ребяга. А здесь, от речки в двадцати шагах, Зеленый холмик в полевых цветах - Могила Неизвестного солдата Но Родина не забывает павшего! Как мать не забывает никогда Ни павшего, ни без вести пропавшего, Того, кто жив для матери всегда!

Да, мужеству забвенья не бывает. Вот почему погибшего в бою Старшины на поверке выкликают Как воина, стоящего в строю! И потому в знак памяти сердечной По всей стране от Волги до Карпат В живых цветах и день и ночь горят Лучи родной звезды пятиконечной. Лучи летят торжественно и свято, Чтоб встретиться в пожатии немом, Над прахом Неизвестного солдата, Что спит в земле перед седым Кремлем! И от лучей багровое, как знамя, Весенним днем фанфарами звеня, Как символ славы возгорелось пламя - Святое пламя вечного огня!

Моему старому другу Борису Шпицбургу. Над Киевом апрельский, журавлиный Играет ветер клейкою листвой. Друг ты мой старинный, Ну вот и вновь мы встретились с тобой. Под сводами завода "Арсенала", Куда стихи читать я приглашен, Ты спрятался куда-то в гущу зала, Мол, я не я и, дескать, он не он Ах ты мой скромник, милый чудачина! Видать, таким ты будешь весь свой век.

Хоть в прошлом сквозь бои за Украину Шагал отнюдь не робкий человек. Вечерний город в звездах растворился, А мы идем, идем по-над Днепром. Нет, ты совсем, совсем не изменился, Все так же ходишь чуточку плечом, И так же ногу раненую ставишь, И так же восклицаешь: И так же "р" отчаянно картавишь, И так же прямодушен, как всегда. Как два солдата летом и зимою, Беря за перевалом перевал, Уж двадцать с гаком дружим мы с тобою, А кстати, "гак" не так уже и мал.

Но что, скажи, для нас с тобою годы? Каких еще нам проб, каких преград? Ведь если дружба рождена в невзгодах, Она сильней всех прочих во сто крат! Ты помнишь госпитальную палату, В которой всех нас было двадцать пять, Где из троих и одного солдата, Пожалуй, сложно было бы собрать Порою брежу ночью, Потом очнусь, а рядом ты сидишь, И губы мне запекшиеся мочишь, И что-нибудь смешное говоришь. Моя сиделка с добрыми руками! Нет, ничего я, Боря, не забыл: Ни как читал ты книги мне часами, Ни как, бывало, с ложечки кормил.

И в дни, когда со смертью в трудном споре Меня хирург кромсал и зашивал, Ты, верно, ждал за дверью в коридоре Сидел и ждал. И я об этом знал. И все же, как нам ни бывало горько, Мы часто были с шуткою на "ты" И хохотали так, ты помнишь, Борька, Что чуть порой не лопались бинты?! А помнишь, вышло раз наоборот: Был в лежку ты, а я кормить пытался, И как сквозь боль ты вдруг расхохотался, Когда я пролил в нос тебе компот.

Сколько звонких лет С тех пор уплыло вешним ледоходом? А дружбе нашей, видно, сносу нет, Она лишь все надежней с каждым годом. И хоть не часто видимся порою, Ведь тыща верст и сотни разных дел Но в трудный час любой из нас с тобою За друга бы и в пекло не сробел!

Мы хорошо, мы горячо живем И ничего не делаем халтурно: Ни ты, я знаю, в цехе заводском, Ни я, поверь, в цеху литературном! Уже рассвет над Киевом встает, Ну вот и вновь нам надо расставаться. Тебе, наверно, скоро на завод, А мне в Москву Не смей, злодей, покашливать так горько! Я тоже ведь живой Мой самый светлый, Борька!.. Наверно, так уж повелось от века, В народе говорится иногда, Что где-то есть порой у человека Далекая, счастливая звезда.

А коль звезда по небу покатилась, В глубокой тьме прочерчивая след, То где-то, значит, жизнь остановилась И что кого-то в мире больше нет. Всю жизнь воюя, споря и любя, Как ты добра - я в точности не знаю. Но с детских лет я верую в тебя. Когда мне было радостно до боли При свете милых удивленных глаз, И в час, когда читал я в нашей школе На выпускном стихи в последний раз, И в час, когда шагал я с аттестатом В лучах надежды утренней Москвой, Когда я был счастливым и крылатым,- Ты в полный жар сияла надо мной!

И в дни, когда под грохот эшелонов, Под пенье пуль, навстречу воронью, Я шел без сна в шинели и погонах Сквозь сто смертей за Родину мою, Когда я стыл под вьюгой ледяною, Когда от жажды мучился в пути, И в тихий час, и в самом пекле боя Я знал, что ты мне светишь впереди. Но так уж в мире, кажется, бывает, Что дальняя счастливая звезда Не всякий раз приветливо мигает И полным жаром блещет не всегда И в том бою, когда земля горела И Севастополь затянула мгла, Ты, видимо, меня не разглядела И уберечь от горя не смогла.

И вот, когда дыханье пропадает, Уходят силы, а сознанье - дым Тогда для смерти время наступает, И смерть пришла за сердцем за моим. Да не сумела, не остановила. То ль потому, что молодость жила, Иль потому, что комсомольским было, Но только зря старуха прождала! Я вовсе не стараюсь Всего добиться даром, без труда. Я снова сам работаю, сражаюсь, И все же ты свети хоть иногда Ведь как порою нелегко бывает, Когда несутся стрелы мне вослед И недруги бранят не умолкая, Тогда сижу, курю я и не знаю, Горишь ты надо мною или нет!

А впрочем, что мне недруги и стрелы! А если б не горела, Я не достиг бы счастья никогда! И я умею даже там смеяться, Где слабый духом выл бы от тоски!

Ты тоже не сдаешься, Как я, таким же пламенем горя! И в час, когда ты, вздрогнув, оборвешься, Не скажут нам, что мы горели зря! И я мечтаю вопреки примете, Когда судьба нас вычеркнет навек, Пусть в этот миг родится на планете Какой-нибудь счастливый человек!

На пороге двадцатой весны. На пороге двадцатой весны Снятся людям хорошие сны. Снятся грозы, и летний день, И застенчивая сирень. Снятся фильм и ночная звезда, И целинные поезда, Пальма снится, и горный грот, Снится легкий, как пух, зачет.

На пороге двадцатой весны Мне не снились такие сны. В эту пору в тугих бинтах Я валялся в госпиталях. Снов не видел тогда ни я, Ни гвардейцы - мои друзья. Потому, что под тяжкий гром Спали люди чугунным сном. Но хотя мы там не могли Видеть этих хороших снов, Мы их все для вас сберегли, Пронеся сквозь огни боев. Донесли в вещевых мешках Вместе с кладью простой своей. Вот вам вздох и сирень в цветах - Вам по двадцать и вам нужней!

Нынче мир над страной и весна В переулках садов аромат, Спят ребята, девчата спят. Спят под звездами всей страны, Им хорошие снятся сны. Добрый привет вам шлю, Я вас очень сейчас люблю! За отсутствие пошлых драм, За мечты и любовь к стихам, За дела, что для вас легки Там, где ежатся старики. Да за то, что я вижу в вас, Будто в зеркале давних дней, Крылья, битвы, горячность фраз Комсомольской души моей! Кружит ветер вдоль всей страны Паутинками ваши сны.

Как дневальный в полночный час, Я незримо пройду средь вас. Друг ваш добрый и старший брат, Я поглажу чубы ребят, И у девушек в головах Я поставлю сады в цветах. С неба сыплется звездопад Спят девчата, ребята спят На пороге двадцатой весны Пусть красивые снятся сны!

Добрый привет вам шлю. Я вас очень сейчас люблю! О том, чего терять нельзя. Нынче век электроники и скоростей. Нынче людям без знаний и делать нечего. Я горжусь озареньем ума человечьего, Эрой смелых шагов и больших идей. Только, видно, не все идеально в мире, И ничто безнаказанно не получается: Если рамки в одном становятся шире, То в другом непременно, увы, сужаются.

Чем глазастей радар, чем хитрей ультразвук И чем больше сверхмощного и сверхдальнего, Тем все меньше чего-то наивно-тайного, Романтически-сказочного вокруг. Я не знаю, кто прав тут, а кто не прав, Только что-то мы, видно, навек спугнули. Ей неуютно в ракетном гуле, Сказке нужен скворечник и шум дубрав. Нужен сказке дурман лугового лета, Стук копыт, да мороз с бородой седой, Да сверчок, да еще чтоб за печкой где-то Жил хоть кроха, а все-таки домовой Ну а мы, будто в вихре хмельного шквала, Все стремимся и жить и любить быстрей.

Даже музыка нервной какой-то стала, Что-то слишком визгливое слышится в ней! Пусть река - не ожившая чья-то лента, И в чащобах не прячутся колдуны. Только людям нужны красивые сны, И Добрыни с Аленушками нужны, И нельзя, чтоб навеки ушла легенда. Жизнь скучна, обнаженная до корней, Как сверх меры открытая всем красавица. Ведь душа лишь тогда горячо влюбляется, Если тайна какая-то будет в ней.

Я - всем сердцем за технику и прогресс! Только пусть не померкнут слова и краски, Пусть хохочет в лесах берендеевский бес, Ведь экстракт из хвои не заменит лес, И радар никогда не заменит сказки!

Она сидит и напряженно ждет. Ей не до книг сейчас и не до сна, Вдруг позвонит любимый, вдруг придет?! Пусть вечер люстру звездную включил, Не так уж поздно, день еще не прожит. Не может быть, чтоб он не позвонил! Чтобы не вспомнил - быть того не может! Зато он здесь и сердцем и душою". К чему она хитрит перед собою И для чего так лжет себе сейчас? Ведь жизнь ее уже немало дней Течет отнюдь не речкой Серебрянкой: Ее любимый постоянно с ней - Как хан Гирей с безвольной полонянкой.

Случалось, он под рюмку умилялся Ее душой: Об этом он не ведал никогда, Да и узнать ни разу не пытался. Хвастлив иль груб он, трезв или хмелен, В ответ - ни возражения, ни вздоха. Прав только он и только он умен, Она же лишь "чудачка" и "дуреха". И ей ли уж не знать о том, что он Ни в чем и никогда с ней не считался, Сто раз ее бросал и возвращался, Сто раз ей лгал и был всегда прощен. В часы невзгод твердили ей друзья: Она кивала, плакала порой. И вдруг смотрела жалобно на всех: И он уж все же не такой плохой!

Тут было бесполезно препираться, И шла она в свой добровольный плен, Чтоб вновь служить, чтоб снова унижаться И ничего не требовать взамен. Она сидит и неотступно ждет. Ей не до книг сейчас и не до сна: А вдруг еще придет? Любовь приносит радость на порог.

С ней легче верить, и мечтать, и жить. Но уж не дай, как говорится, бог Вот так любить! К ней всюду относились с уваженьем: И труженик и добрая жена. А жизнь вдруг обошлась без сожаленья: Был рядом муж - и вот она одна Бежали будни ровной чередою. И те ж друзья и уваженье то ж, Но что-то вдруг возникло и такое, Чего порой не сразу разберешь: Приятели, сердцами молодые, К ней заходя по дружбе иногда, Уже шутили так, как в дни былые При муже не решались никогда.

И, говоря, что жизнь почти ничто, Коль будет сердце лаской не согрето, Порою намекали ей на то, Порою намекали ей на это А то при встрече предрекут ей скуку И даже раздражатся сгоряча, Коль чью-то слишком ласковую руку Она стряхнет с колена иль с плеча.

И было непонятно никому, Что и одна, она верна ему! Они друг друга любили. Комната в восемь метров - чем не семейный дом?! Готовясь порой к зачетам, Над книгою или блокнотом Нередко до поздней ночи сидели они вдвоем. Она легко уставала, И если вдруг засыпала, Он мыл под краном посуду и комнату подметал. Потом, не шуметь стараясь И взглядов косых стесняясь, Тайком за закрытой дверью белье по ночам стирал. Но кто соседок обманет - Тот магом, пожалуй, станет. Жужжал над кастрюльным паром их дружный осиный рой.

Ее называли лентяйкой, Его ехидно хозяйкой, Вздыхали, что парень - тряпка и у жены под пятой. Нередко вот так часами Трескучими голосами Могли судачить соседки, шинкуя лук и морковь. И хоть за любовь стояли, Но вряд ли они понимали, Что, может, такой и бывает истинная любовь!

Шли годы без ссор и печали. Но счастье - капризная штука, нестойка порой, как дым. После собранья, в субботу, Вернувшись домой с работы, Однажды жену застал он целующейся с другим. Нет в мире острее боли. Умер бы лучше, что ли! С минуту в дверях стоял он, уставя в пространство взгляд.

Не выслушал объяснений, Не стал выяснять отношений, Не взял ни рубля, ни рубахи, а молча шагнул назад С неделю кухня гудела: А он не простил". Они и не знали, Что, может, такой и бывает истинная любовь! От Арктики до Антарктики Люди весь мир прошли. И только остров Романтики На карты не нанесли. А он существует, заметьте-ка, Там есть и луна и горы, Но нет ни единого скептика И ни одного резонера. Ни шепота обывателей, Ни скуки и ни тоски. Живут там одни мечтатели, Влюбленные и чудаки. Там есть голубые утесы И всех ветров голоса, Белые альбатросы И алые паруса.

Там есть залив Дон-Кихота, И мыс Робинзона есть. Гитара в большом почете, А первое слово - "честь"! Там сплошь туристские тропы, И перед каждым костром Едят черепах с укропом Под крепкий ямайский ром. Там песня часто увенчана Кубком в цветном серебре, А оскорбивший женщину Сжигается на костре.

Гитары звенят ночами, К созвездьям ракеты мчат, Там только всегда стихами Влюбленные говорят. Но, право, грустить не надо О картах. Все дело в том, Что остров тот вечно рядом - Он в сердце живет твоем! Сегодня я слово хочу сказать Всем тем, кому золотых семнадцать, Кому окрыленных, веселых двадцать, Кому удивительных двадцать пять. По-моему, это пустой разговор, Когда утверждают, что есть на свете Какой-то нелепый, извечный спор, В котором воюют отцы и дети.

Пускай болтуны что хотят твердят, У нас же не две, а одна дорога. И я бы хотел вам, как старший брат, О ваших отцах рассказать немного. Когда веселитесь вы или даже Танцуете так, что дрожит звезда, Вам кто-то порой с осужденьем скажет: Вы строгою меркою их не мерьте. Ворчуны же всегда правы!

Вы только, пожалуйста, им не верьте.

About the Author: Лидия