Written by: Posted on: 02.04.2015

Возвращение к любви

У нас вы можете скачать книгу возвращение к любви в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

На нашем сайте не обязательно регистрироваться что безусловно, очень удобно , достаточно авторизироваться через любую соц.

Следите за новостями - подписывайтесь на наши группы в соц. В свою очередь мы сделаем все, чтобы вы могли смотреть онлайн сериалы бесплатно с максимальным комфортом! Зрители увидят красивый, очень необычный и чувственный турецкий серил, который будет повествовать об очаровательной красотке, о девушке по имени Дженнет.

С раннего детства, та воспитывалась с бабушкой, но они жили довольно бедно, именно поэтому, главная героиня не видела никакого достатка…. Сериал Слёзы Дженнет Смотреть онлайн.

Кто-то из книжных героев сказал, что крутить роман с секретаршей — последнее дело для любого бизнесмена, как не очень умного, так и для по-настоящему дальновидного, ведь эта самая секретарша в силу своей работы в курсе всех твоих сделок, как легальных,…. Сериал Запретный плод Смотреть онлайн. Сериал Медики Чикаго 3 сезон Смотреть онлайн. Жизнь Фрэнка Касла можно было назвать самой обыкновенной, он жил вместе со своей семьей и имел самые простые, для некоторых, даже типичные планы на будущее.

Но в один из дней его спокойная и размеренная жизнь перевернулась с ног на голову,…. Сериал Каратель Смотреть онлайн. В жизни Трея случались разные казусы, но самый большой привёл его к тюремному заключению на приличный срок, на пятнадцать лет. Отсидев положенное, он прибывает обратно, домой, в Бруклин и сталкивается с совершенно необъяснимой реальностью, с настоящим, которые он пропустил из-за…. Сериал Последний настоящий гангстер Смотреть онлайн.

Франко известен в городе тем, что отлично рисует граффити, но с деньгами ему это совсем не помогает и парень наконец устаёт бороться с судьбой, и начинает искать подработку. И приходит на ароматный запах свежеиспечённых пончиков, что доносится из кондитерской старого…. Ты спрашиваешь - медлю я с ответом и свет гашу, и в комнате темно. Антонине Чернышевой День октября шестнадцатый столь тёпел, жара в окне так приторно желта, что бабочка, усопшая меж стекол, смерть прервала для краткого житья.

Не страшно ли, не скушно ли? Не зря ли очнулась ты от участи сестер, жаднейшая до бренных лакомств яви средь прочих шоколадниц и сластён? Из мертвой хватки, из загробной дрёмы ты рвешься так, что, слух острее будь, пришлось бы мне, как на аэродроме, глаза прикрыть и голову пригнуть. Перстам неотпускающим, незримым отдав щепотку боли и пыльцы, пари, предавшись помыслам орлиным, сверкай и нежься, гибни и прости.

Умру иль нет, но прежде изнурю я свечу и лоб: В окне горит огонь-затворник. Усугубилась складка меж бровей. За то, что девочка Настасья добро чужое стерегла, босая бегала в ненастье за водкою для старика,- ей полагался бог красивый в чертоге, солнцем залитом, щеголеватый, справедливый, в старинном платье золотом.

Но посреди хмельной икоты, среди убожества всего две почерневшие иконы не походили на него. За это вдруг расцвел цикорий, порозовели жемчуга, и раздалось, как хор церковный, простое имя жениха. Он разом вырос у забора, поднес ей желтый медальон и так вполне сошел за бога в своем величье молодом. И в сердце было свято-свято от той гармошки гулевой, от вин, от сладкогласья свата и от рубашки голубой.

А он уже глядел обманно, платочек газовый снимал и у соседнего амбара ей плечи слабые сминал А Настя волос причесала, взяла платок за два конца, а Настя пела, причитала, держала руки у лица. Зачем ты в прошлый понедельник мне белый розан подарил? Ах, верба, верба, моя верба, не вянь ты, верба, погоди! Куда девалась моя вера - остался крестик на груди". А дождик солнышком сменялся, и не случалось ничего, и бог над девочкой смеялся, и вовсе не было его.

О боль, ты - мудрость. Суть решений перед тобою так мелка, и осеняет темный гений глаз захворавшего зверька. В твоих губительных пределах был разум мой высок и скуп, но трав целебных поределых вкус мятный уж не сходит с губ.

Чтоб облегчить последний выдох, я, с точностью того зверька, принюхавшись, нашла свой выход в печальном стебельке цветка. О, всех простить - вот облегченье! О, всех простить, всем передать и нежную, как облученье, вкусить всем телом благодать. Прощаю вас, пустые скверы! При вас лишь, в бедности моей, я плакала от смутной веры над капюшонами детей.

Прощаю вас, чужие руки! Пусть вы протянуты к тому, что лишь моей любви и муки предмет, не нужный никому. Прощаю вас, глаза собачьи! Вы были мне укор и суд. Все мои горестные плачи досель эти глаза несут. Прощаю недруга и друга! Целую наспех все уста!

Во мне, как в мертвом теле круга, законченность и пустота. И взрывы щедрые, и легкость, как в белых дребезгах перин, и уж не тягостен мой локоть чувствительной черте перил. Лишь воздух под моею кожей. Нам преподносит известняк, придавший местности осанки, стихии внятные останки, и как бы у ее изнанки мы все нечаянно в гостях.

В блеск перламутровых корост тысячелетия рядились, и жабры жадные трудились, и обитала нелюдимость вот здесь, где площадь и киоск. Не потому ли на Оке иные бытия расценки, что все мы сведущи в рецепте: Мы одиноки меж людьми.

Вы — в этом времени, мы — дале. Мы утонули в мирозданье давно, до Ноевой ладьи. Бьют часы, возвестившие осень Бьют часы, возвестившие осень: Этой музыкой, внятной и важной, кто твердит, что часы не стоят? Совершает поступок отважный, но как будто бездействует сад. Всё заметней в природе печальной выраженье любви и родства, словно ты - не свидетель случайный, а виновник ее торжества. В опустевшем доме отдыха. Впасть в обморок беспамятства, как плод, уснувший тихо средь ветвей и грядок, не сознавать свою живую плоть, ее чужой и грубый беспорядок.

Вот яблоко, возникшее вчера. В нем - мышцы влаги, красота пигмента, то тех, то этих действий толчея. Но яблоку так безразлично это. А тут, словно с оравою детей, не совладаешь со своим же телом, не предусмотришь всех его затей, не расплетешь его переплетений.

И так надоедает под конец в себя смотреть, как в пациента лекарь, все время слышать треск своих сердец и различать щекотный бег молекул. И отвернуться хочется уже, вот отвернусь, но любопытно глазу. Так музыка на верхнем этаже мешает и заманивает сразу. В глуши, в уединении моем, под снегом, вырастающим на кровле, живу одна и будто бы вдвоем - со вздохом в легких, с удареньем крови. То улыбнусь, то пискнет голос мой, то бьется пульс, как бабочка в ладони.

Ну, слава Богу, думаю, живой остался кто-то в опустевшем доме. И вот тогда тебя благодарю, мой организм, живой зверёк природы, верши, верши простую жизнь свою, как солнышко, как лес, как огороды. И впредь играй, не ведай немоты! В глубоком одиночестве, зимою, я всласть повеселюсь средь пустоты, тесн о и шумно населенной мною.

В том времени, где и злодей Памяти Осипа Мандельштама 1 В том времени, где и злодей - лишь заурядный житель улиц, как грозно хрупок иудей, в ком Русь и музыка очнулись. Сырое лето в Гельсингфорсе. Та - Бог иль барышня?

Мольба - чрез сотни вёрст любви нечеткой. И гений лба застенчиво завешен чёлкой. Но век желает пировать! Измученный, он ждет предлога - и Петербургу Петроград оставит лишь предсмертье Блока. Знал и сказал, что будет знак и век падет ему на плечи. Он нищ и наг пред чудом им свершенной речи. Гортань, затеявшая речь неслыханную,- так открыта. Довольно, чтоб ее пресечь, и меньшего усердья быта. Ему - особенный почёт, двоякое злорадство неба: Я рада узнать об этом.

Но дышать - не хочется, да и не надо. Так значит, пребывать творцом, за спину заломившим руки, и безымянным мертвецом всё ж недостаточно для муки? И в смерти надо знать беду той, не утихшей ни однажды, беспечной, выжившей в аду, неутолимой детской жажды? В моём кошмаре, в том раю, где жив он, где его я прячу, он сыт! А я его кормлю огромной сладостью. В тот месяц май, в тот месяц мой В тот месяц май, в тот месяц мой во мне была такая лёгкость и, расстилаясь над землей, влекла меня погоды лётность.

Я так щедра была, щедра в счастливом предвкушенье пенья, и с легкомыслием щегла я окунала в воздух перья. Но, слава Богу, стал мой взор и проницательней, и строже, и каждый вздох и каждый взлет обходится мне всё дороже. И я причастна к тайнам дня. Открыты мне его явленья. Вокруг оглядываюсь я с усмешкой старого еврея. Я вижу, как грачи галдят, над черным снегом нависая, как скушно женщины глядят, склонившиеся над вязаньем.

И где-то, в дудочку дудя, не соблюдая клумб и грядок, чужое бегает дитя и нарушает их порядок. Я думала в уютный час дождя: В ту ночь, когда святой Варфоломей на пир созвал всех алчущих, как тонок был плач того, кто между двух огней еще не гугенот и не католик.

Еще птенец, едва поющий вздор, еще в ходьбе не сведущий козленок, он выжил и присвоил первый вздох, изъятый из дыхания казненных. Сколь, нянюшка, ни пестуй, ни корми дитя твое цветочным млеком меда, в его опрятной маленькой крови живет глоток чужого кислорода.

Он лакомка, он хочет пить еще, не знает организм непросвещенный, что ненасытно, сладко, горячо вкушает дух гортани пресеченной. Не виноват в религиях и гибелях далеких.

И принимает он кровавый чад за будничную выгоду для легких. Не знаю я, в тени чьего плеча он спит в уюте детства и злодейства.

Но и палач, и жертва палача равно растлят незрячий сон младенца. Когда глаза откроются - смотреть, какой судьбою в нем взойдет отрава? Или корыстно почернеть от рабства? Привыкшие к излишеству смертей, вы, люди добрые, бранитесь и боритесь, вы так бесстрашно нянчите детей, что и детей, наверно, не боитесь.

И коль дитя расплачется со сна, не беспокойтесь - малость виновата: А если что-то глянет из ветвей, морозом жути кожу задевая,- не бойтесь! Это личики детей, взлелеянных под сенью злодеянья.

Но, может быть, в беспамятстве, в раю, тот плач звучит в честь выбора другого, и хрупкость беззащитную свою оплакивает маленькое горло всем ужасом, чрезмерным для строки, всей музыкой, не объясненной в нотах. А в общем-то - какие пустяки! Всего лишь - тридцать тысяч гугенотов. Иосифу Бродскому 1 Темно, и розных вод смешались имена. Окраиной басов исторгнут всплеск короткий То розу шлет тебе, Венеция моя, в Куоккале моей рояль высокородный.

Насупился — дал знать, что он здесь ни при чем. Затылка моего соведатель настойчив. Я — хаос, он — настройщик. Есть под окном моим невзрачный водоем, застой бесславных влаг. Правдивый за плечом, мой Ангел, такова протечка труб — струи источие реально. И розу я беру с роялева крыла. Рояль, твое крыло в родстве с мостом Риальто.

Но роза — вот, и с твоего крыла застенчиво рука его изгиб ласкала. Не лжет моя строка, но все ж не такова, чтоб точно обвести уклончивость лекала. В исходе час восьмой.

И темнота окна — не вырожденье света. Цвет — не скажу какой, не знаю. Знаю, кто содеял этот цвет, что вижу,— Тинторетто. Мы дожили, рояль, мы — дожи, наш дворец расписан той рукой, что не приемлет розы. И с нами Марк Святой, и золотой отверст зев льва на синеве, мы вместе, все не взрослы. Мне ведом звук черней диеза и бемоля. Не лгу — за что запрет и каркает бекар? Усладу обрету вдали тебя, близ моря. Труп розы возлежит на гущине воды, которую зову как знаю, как умею.

Лев сник и спит. Вот так я коротаю дни в Куоккале моей, с Венецией моею. Об о сенел простор. Снег в ноябре пришел и устоял. Луна была зрачком искома и найдена. Но что с ревнивцем за плечом?

Неужто и на час нельзя уйти из дома? Он пуст, как небосклон. Не верь, рояль, что я съезжаю на поклон к Венеции — твоей сопернице великой. Но лампа — сокровище окна, стола — погасла. Бродского на этом сайте. Весной, весной, в ее начале Корсаковой Весной, весной, в ее начале, я опечалившись жила. Но там, во мгле моей печали, о, как я счастлива была, когда в моем дому любимом и меж любимыми людьми плыл в небеса опасным дымом избыток боли и любви.

Кем приходились мы друг другу, никто не знал, и всё равно - нам, словно замкнутому кругу, терпеть единство суждено. И ты, прекрасная собака, ты тоже здесь, твой долг высок в том братстве, где собрат собрата терзал и пестовал, как мог. Но в этом трагедийном действе былых и будущих утрат свершался, словно сон о детстве, спасающий меня антракт, когда к обеду накрывали, и жизнь моя была проста, и Александры Николаевны являлась странность и краса.

Когда я на нее глядела, я думала: Не бесполезны наши муки, и выгоды не сосчитать затем, что знают наши руки, как холст и краски сочетать. Не зря обед, прервавший беды, готов и пахнет, и твердят всё губы детские обеты и яства детские едят. Не зря средь праздника иль казни, то огненны, то вдруг черны, несчастны мы или прекрасны, и к этому обречены. Не верьте мне, когда я это говорю. О, мне не привыкать, мне не впервой, не внове взять в кожу, как ожог, вниманье ваших глаз.

Мой голос, словно снег, вам упадает в ноги, и он умрет, как снег, и превратится в грязь. Я отвергаю участь явиться на помост с больничной простыни. Какой мороз во лбу! Какой в лопатках ужас! О, кто-нибудь, приди и время растяни!

По грани роковой, по острию каната - плясунья, так пляши, пока не сорвалась. Я знаю, что умру, но я очнусь, как надо.

Так было всякий раз. Так будет в этот раз. Исчерпана до дна пытливыми глазами, на сведенье ушей я трачу жизнь свою. Но тот, кто мной любим, всегда спокоен в зале. Себя не сохраню, его не посрамлю. Когда же я очнусь от суетного риска неведомо зачем сводить себя на нет, но скажет кто-нибудь: Измучена гортань кровотеченьем речи, но весел мой прыжок из темноты кулис.

В одно лицо людей, всё явственней и резче, сливаются черты прекрасных ваших лиц. Я обращу в поклон нерасторопность жеста. Нисколько мне не жаль ни слов, ни мук моих. Достанет ли их вам для малого блаженства? Не навсегда прошу - но лишь на миг, на миг. Влечет меня старинный слог Влечет меня старинный слог. Есть обаянье в древней речи. Она бывает наших слов и современнее и резче.

Но снизойдет и на меня последнего задора тщетность. Когда-нибудь очнусь во мгле, навеки проиграв сраженье, и вот придет на память мне безумца древнего решенье. О, что полцарства для меня! Дитя, наученное веком, возьму коня, отдам коня за полмгновенья с человеком, любимым мною. Бог с тобой, о конь мой, конь мой, конь ретивый. Я безвозмездно повод твой ослаблю - и табун родимый нагонишь ты, нагонишь там, в степи пустой и порыжелой.

А мне наскучил тарарам этих побед и поражений. И на манер средневековый ложится под ноги мои лишь след, оставленный подковой. Всё б глаз не отрывать от города Петрова, гармонию читать во всех его чертах и думать: Былая жизнь моя — предгорье сих ступеней. Как улица стара, где жили повара. Развязно юн пред ней пригожий дом столетний. Светает, а луна трудов не прервала. Как велика луна вблизи окна. Мы сами затеяли жильё вблизи небесных недр. Попробуем продлить привал судьбы в мансарде: Плеск вечности в ночи подтачивает стены и зарится на миг, где рядом ты и я.

И коль взглянуть острее, возможно различить границу бытия. Вселенная в окне — букварь для грамотея, читаю по складам и не хочу прочесть. Объятую зарей, дымами и метелью, как я люблю Москву, покуда время есть. И давешняя мысль — не больше безрассудства. Светает на глазах, всё шире, всё быстрей.

Но, позабыв проснуться, простёр Тверской бульвар цепочку фонарей. Вот не такой, как двадцать лет назад Вот не такой, как двадцать лет назад, а тот же день. Он мною в половине покинут был, и сумерки на сад тогда не пали и падут лишь ныне. Барометр, своим умом дошед до истины, что жарко, тем же делом и мненьем занят. И оса - дюшес когтит и гложет ненасытным телом.

Я узнаю пейзаж и натюрморт. И тот же некто около почтамта до сей поры конверт не надорвет, страшась, что весть окажется печальна. Всё та же в море бледность пустоты. Купальщик, тем же опаленный светом, переступает моря и строфы туманный край, став мокрым и воспетым. Соединились море и пловец, кефаль и чайка, ржавый мёд и жало.

И у меня своя здесь жертва есть: Я помню - ту, имевшую в виду писать в тетрадь до сини предрассветной. Я медленно навстречу ей иду - на двадцать лет красивей и предсмертней. Брось, отступись от рокового дела. Как я жалею молодость твою.

И как нелепо ты, дитя, одета. Как тщетно всё, чего ты ждешь теперь. Но страшен мне канун твоих потерь. И ты надменна к прочим людям. Ты не можешь знать того, что знаю ныне: Беги не бед - сохранности от бед. Страшись тщеты смертельного излишка. Ты что-то важно говоришь в ответ, но мне - тебя, тебе - меня не слышно.

Всех обожаний бедствие огромно Всех обожаний бедствие огромно. И не совпасть, и связи не прервать. Так навсегда, что даже у надгробья,— потупившись, не смея быть при Вас,— изъявленную внятно, но не грозно надземную приемлю неприязнь. При веяньях залива, при закате стою, как нищий, согнанный с крыльца. Но это лишь усмешка, не проклятье. Крест благородней, чем чугун креста. Ирония — избранников занятье. Вот к будке с газированной водой, всех автоматов баловень надменный, таинственный ребенок современный подходит, как к игрушке заводной.

Затем, самонадеянный фантаст, монету влажную он опускает в щелку, и, нежным брызгам подставляя щеку, стаканом ловит розовый фонтан. О, мне б его уверенность на миг и фамильярность с тайною простою! Но нет, я этой милости не стою, пускай прольется мимо рук моих. А мальчуган, причастный чудесам, несет в ладони семь стеклянных граней, и отблеск их летит на красный гравий и больно ударяет по глазам. Робея, я сама вхожу в игру и поддаюсь с блаженным чувством риска соблазну металлического диска, и замираю, и стакан беру.

Воспрянув из серебряных оков, родится омут сладкий и соленый, неведомым дыханьем населенный и свежей толчеею пузырьков. Все радуги, возникшие из них, пронзают небо в сладости короткой, и вот уже, разнеженный щекоткой, семь вкусов спектра пробует язык.

И автомата темная душа взирает с добротою старомодной, словно крестьянка, что рукой холодной даст путнику напиться из ковша. Глубокий нежный сад, впадающий в Оку Глубокий нежный сад, впадающий в Оку, стекающий с горы лавиной многоцветья. Начнёмте же игру, любезный друг, ау! Останемся в саду минувшего столетья.

Ау, любезный друг, вот правила игры: Попробуем следить за поведеньем двух кисейных рукавов, за блеском медальона, сокрывшего в себе Заботясь лишь о том, что стол накрыт в саду, забыть грядущий век для сущего событья. Стол в саду накрыт для чаепитья. А это что за гость? Далекий свет иль звук - чирк холодом по коже. Финал фильма трагичен, но это вечная драма отцов и детей. После летнего отсутствия в жизни двоих братьев неожиданно появляется отец и берет их с собой в небольшое путешествие.

Незнакомый отец внушает им вместе с любопытством и желанием сблизиться некоторый страх и даже ненависть, хотя он всего-навсего пытается добиться от своих еще далеко не взрослых детей простого доверия и послушания, пусть и прибегая порой к довольно жестким методам. Этот отец, конечно, далек от образа Отца Небесного, и все же в этих детях необходимо увидеть себя - эгоистичных, упрямых, ничего не знающих о жизни, легкомысленных, бесцельных, безответственных маленьких существ, постоянно находящихся в конфликте с Отцом, готовых даже убить Его, лишь бы только сохранить свое бессмысленное право все делать по-своему, пусть даже это погубит нашу жизнь.

Да я тоже от "Возвращения" не в восторге, а "Изгнание" совсем передумал смотреть. Но ведь речь не об этом. Я же не расписываюсь на каждом углу о том, что думаю о фанатах Джексона, политкорректность, мать её. Да нет, просто такт и вежливость. А тут в одном посте целый веер ярлыков, и причём не первый раз. Абуша Осторожно - спойлер! Смотрел давно и зачем? Да ну, чернуха какая то. Только для любителей арт-хауса.

Если честно,то я этот арт-хаус терпеть не могу. Ребят, я вот в упор не понимаю: Да ничего подобного,господа гнилые интеллигенты! И, думаю, я понял его. На острове было запрятано то, за что он сел. Он с сыновьями чтобы к ним привыкнуть и для отвода глаз, типа: И видно по всему, он человек неплохой, сильный и авторитетный, но не из блатных.

Волчара, как на зоне говорят. А сыновья - продукт женского воспитания, особенно младшенький. У обычного пацана, которого воспитал отец, старший брат или, на худой конец, улица, проблем бы с ним не было. У сыновей не сложилось. Трагедия - Шекспир отдыхает! Картинка - Феллини нервно курит в сторонке! Запад снимает тысячи фильмов, из них десятки можно определить как хорошие,остальные плохие, у нас же выходят сотни фильмов,все плохие и только единицы можно назвать хорошими, но такими хорошими, которых западу пожалуй не снять Но все же надо и чуточку сюжет попонятнее строить А так неясно кто куда зачем?

Хотя предположения есть, некоторые А может оно так и надо чтобы непонятка маленькая была, для пущей интриги, мол, вот-вот и все поймешь и все разъяснится Но нетут то было Однако посмотрю еще этого режиссера Я тут полистал, внизу, и вижу там разгорелся и уже затух религиозный спор ,, Вспомнил что и сам дебаты проводил, только в страстях христовых, метнулся туда..

Сюжет неплохой, но как то чересчур трагично, по моему мнению можно было снять более позитивный фильм. Куда возвращает своих героев режиссер в этом фильме, понять еще можно, вопрос в другом: Что он хотел сказать этим самым возвращением? Ведь фильм явно позиционируется как философско-религиозная притча-драма, при желании можно найти множество к тому отсылок.

Снят фильм так, что не придерешься, вот только суть повествования запутана, раздергана и брошена на полпути. Впрочем, начинается фильм также - внезапно и нетривиально. Просто вот так бывает. Нанес своим возвращением и путешествием еще более страшную травму детям, которые его вообще видели в первый раз в своей жизни. Вот так и бывает в жизни. Люди делают новых людей, калечат их разными способами вспоминая как их калечили и используя новые способы , а потом заставляют насильно, не спрашивая, не объясняя чтить себя любить, бояться, ненавидеть , главное ни в коем случае не дать забыть о своем бренном существовании.

А что ты сам сделал для того, чтобы твой ребенок мог без страха в сердце обращаться к тебе: Не из под палки, не задыхаясь от ужаса, не пытаясь вонзить тебе нож в горло или себе Я не знаю, что хотел сказать этим фильмом режиссер, кроме того, что я знаю. А еще теперь мне также ясно, после трех увиденных фильмов, созданных Звягинцевым, что это абсолютно не мой режиссер. Возвращение — очень необычная история о взаимоотношениях отцов и сыновей. Одна из самых распространенных проблем за всю историю человечества.

Достойная драма, достойный уровень Мирового кино…. Не часто, однако здесь отзывы пишут. Необычно, первое что приходит в голову. Дети отлично сыграли, большая редкость для Российского кинематографа. Автор со своим оригинальным стилем. Создав в начале фильма интригу, он так и не ответил ни на один вопрос, а их возникает масса при просмотре.

Таким образом выводы делаются самостоятельно. Одно точно, вернулись ребята уже совсем другими. Оригинально подобрано музыкальное сопровождение, в сочетании с серыми тонами создают свою атмосферу.

Поставлю 5, но мне лично "Елена" понравился больше. Теперь на очереди "Изгнание". Уважаема Lulu, как ни крути, а эта автарка, всё таки, лучше всех, что Вы перепробовали. Спасибо Любой спор и дискуссия длятся до того момента, пока тему подкармливают Так и в вашем случае, от того вы прям не разлей вода. Уважаема Lulu , как ни крути, а эта автарка, всё таки, лучше всех, что Вы перепробовали. А, что касается ринга Так Вы разве не заметили, я уже давно в раздевалку ушёл, а мой "друг" всё с тенью сражается.

Даже испугался за него, как бы инсульт не случился. Ну, а если подойти к вопросу исторически Стоит кому то прокомментировать фильм с Христианских позиций, появляется наш " просветлённый", и выливает ведро помоев. Только теперь, другие если Вы заметили, даже не я, в основном.

В данном случае, моё участие незначительно , не умолкают первыми, как было раньше. Поэтому всё превращается во флуд. А ведь всё так просто Стоит человеку воздержаться от своих "толкований" и перестать цитировать жёлтую прессу абсолютно не к месту и сразу мир во всём мире.

Никогда не был против хорошего вина, только под вино нужна приятная беседа, а для этого нужно уметь уважать взгляды других.. А Ансатыч то каков молодец! Такие словесные хороводы закрутил - любо-дорого читать. И в четвертый раз…. Набокова тенденциозно, имеет антисоветскую и антисоциалистическую направленность, а потому неприемлемо для советского читателя. Прервав короткую паузу, Судья предоставляет слово Защите.

Вопреки ожиданиям публики Адвокат Семен Фликер не находит возражений по поводу речи Прокурора. Не выражает недовольства ни предъявленным обвинениям, ни сроком заключения для своего молодого подзащитного.

Мало того, Адвокат — уже под ропот, поднявшийся в зале — даже отказывается от права Защиты произнести ответную речь. Зал почувствовал, как качнулись весы правосудия. Прокурор постаралась сохранить невозмутимость. К эротической литературе, как и к эротическому искусству, принадлежат произведения с большей или меньшей степенью эротики, но обладающие художественными достоинствами, например: Приведу пример если будет оглашаться моя справка в присутствии женщин, то прошу у них извинения.

Колымский шофер девятнадцати лет Хвастливо повесил известный портрет И рядом — плейбойские гёрлс голышом, Такие, что брюки встают шалашом. Затем он зачитывает и просит Суд приобщить к делу аналогичное письмо всемирно известного писателя Фазиля Искандера.

В зале судебного заседания напряжение столь велико, что кажется вот-вот сверкнет молния и грянет гром. А Семен Михайлович, как и положено судебной процедурой, спокойно зачитывает и просит приобщить к делу письмо поэта Андрея Вознесенского.

Все, как один, свидетели Защиты — и какие свидетели! Впервые в жизни я видела, как Прокурор, залившись густым румянцем, встала и попросила слова. А заодно и с обвиняемого.

Это был мужественный поступок! Адвокат выполнил свой долг — защитил своего подзащитного.

About the Author: chanpahecpe